Два сына для сурового папы

Мой бывший друг и нынешний враг находится не запертым в подвале, а сидит на диване посреди моего рабочего кабинета.

И это все без моего ведома! Охренеть!

Да, он прилично помят. Но не связан и это огромное упущение. В любую секунду при малейшем желании, он может вступить в бой. Тогда уже поймать снова его будет крайне тяжело.

Маку нечего терять. Он не ценит свою жизнь. Ему на нее пофиг. Так зачем лишний раз провоцировать того, кем движет лишь единственное желание — месть?

Конечно понимаю, что Дава отлично владеет ближним боем и рукопашкой, но это не гарантирует безопасность.

Макар всегда был крайне опасным противником, а после нескольких лет работы наемником, так вообще стал еще более безжалостен и суров. Он любого скрутит в два счета! Против него в одиночку не устоять!

Давид, чем же ты думал, когда выпускал на свободу столь серьезного врага?!

Рядом нет должной охраны. Видеокамеры не работают.

— Не понял, — застываю на пороге. Сказать, что я охренел ничего не сказать. — Что вы тут забыли? — перевожу с одного на другого серьезный взгляд."

"— Проходи, — брат обращается ко мне, показывает на кресло напротив.

— Сначала объясни, что здесь происходит, — произношу сурово смотря на Макара. Тот помят, но не критично. В отличие от меня он в отличной форме.

— Мак решил, что он хочет жить, — Давид бросает многозначительный взгляд на моего старого друга.

— Прав, — цедит сквозь стиснутые зубы.

— Да ладно, — усмехаюсь с сарказмом. — Неужто новость про детей поспособствовала в пробуждении к жизни? — вопросительно выгибаю бровь. Меня так и раздирает сказать что-то более колкое, но я держусь. Срываться на Маке нельзя. Слишком рано.

Пусть сначала поможет нам.

— Отвали, — отмахивается со злостью. — Свои условия я обозначил, — обращается к Давиду.

— Моего слова будет достаточно, — отвечаю со злостью.

— Твое слово не стоит ломаного гроша, — Макар произносит с презрением. — Ты спал с моей женой и лгал, смотря мне прямо в глаза.

Снова начинается…

— Мак! — вспыхиваю.

— Прекратили! — рявкает Давид. Он не позволяет сказать ни мне, ни Маку ни слова.