Безродыш. Предземье

— Спасибо тебе, деда! И за совет, и за всё!

Прижавшись лицом к костлявой груди старика, я крепко сжал деда в объятиях.

— Я отомщу! Клянусь Небом! Прикончу обоих!

— Стой, стой.

Старик отстранился и, держа руки на моих плечах, упёрся в меня хмурым взглядом.

— Поторопился я. Совсем ты ребёнок ещё, — произнёс Такер строго. — И думать не смей. Месть мою по-другому свершишь. Станешь лучшим охотником. Понял?

— Понял, деда, — опустил я глаза.

Самому стало стыдно за свой детский лепет. Отомщу… Убью всех… Голова вперёд сердца работать должна.

— Ладно, душу излил. Давай к делу теперь.

Старик отпер сундук, подтащил ближе плошку со свечкой и принялся ковыряться внутри.

— Вот, как новенькие, — начал он один за одним вытаскивать небольшие мотки тонкой верёвки. — Ни у кого таких силков не найдёшь. Нет износа им. Не на острове делались.

Я внимательно смотрел на мотки, но понять, о чём говорит Такер не мог. Ну верёвка и верёвка. Силки из любой связать можно.

— Не кругли глаза, дурень, — ухмыльнулся старик. — На охоте с силками что главное?

— В правильном месте поставить.

— Тоже важно, — кивнул Такер. — Но главное, чтобы зверь верёвку не перегрыз, пока ты ловушку проверять не пришёл.

— Серьёзный перегрызёт.

Проверяет меня старик. Всем известно, что силки лучше на птицу ставить. Такая себе охота, но мясо тоже лишним не будет.

— Эту верёвочку грызть — только зубы поганить, — хитро прищурился дед.

— Так, чего не продал, деда? Тогда. Ну, ты понял.

— Нельзя в град мне, — снова нахмурился Такер. — А поручать кому… Не в этой гнилой общине. Хотя, связи кое-какие остались у старого. Пойдёшь в сборщики. Но не к Вее в бригаду. Договорюсь, будешь сам по себе. Без присмотра почти.

О как? Чтобы ночами за стену не лазить. Хитро. За сборщиками пригляд какой? Вышли вместе, прошли куда надо, а там уже разбрелись.

— А добычу в тюк с травами можно прятать, — смекнул я. — Только, деда… А ежели найдёт силок кто?

Вот оно слабое место всего нашего плана. Наткнётся кто на ловушку, и прощай верёвочка ценная. Не скажешь же потом, что моё.