1000 не одна ложь

Его черты тут же заострились, а челюсти сильно сжались, так, что на них заиграли желваки.

— Что это?

— От мыла и воды, — тихо сказала я, отчего-то замерев, ощущая, какие горячие у него пальцы и как осторожно он держит мою руку, рассматривая раны.

— Зарема. Кос омммак. Стерва.

Приблизился ко мне, продолжая держать мою руку за запястье.

— Почему мне не рассказала?

— Тебе разве было дело до меня? Я ведь никто.

Это прозвучало не дерзко, а как-то жалко. А мне хотелось орать, бить его в грудь кулаками и хрипеть о том, что я так больше не могу, о том, что я устала от его ненависти и лжи, в которую меня окунули.

— Да. Никто. — его лицо исказилось, как от боли, и он провел пальцами по моей щеке, по подбородку, по губам. — Но мне есть дело до тебя. Дьявол свидетель, как бы я не хотел, чтобы мне было до тебя дело.

К нам приблизилась Бахиджа, и Аднан опустил руку, повернулся к ней.

— Позаботься о ее руках и о том, чтобы отныне она прислуживала только в покоях Джамаля.

Развернулся и пошел прочь по узкому коридору, а у меня жгло кожу там, где он так нежно гладил ее пальцами. Первая нежность за все это время. И оказывается, от нее намного больнее, чем от его жестокости.

Бахиджа выдохнула.

— Ну вот. Я же сказала, все хорошо будет.

Усмехнулась сама себе.

— Немилость и милость сильных мира сего так же шатки и изменчивы, как погода в Долине смерти. Идем, Альшита, обработаем твои раны.

* * *— Почему ты сделала это для меня? Почему?

— Что сделала?

Пока она смазывала мои раны жирной белой мазью, я впервые ощущала какое-то спокойствие внутри. Усталость и спокойствие.

— Ты сообщила Аднану, да?

— Конечно, я. — подняла на меня глаза такого странного и грязного цвета, — потому что потом здесь начнется апокалипсис. Я помню прошлый раз.

— Ты ведь знала, что я уже не его наложница.

— А ты и не была его наложницей.

— Да… верно. Только рабыней.

— И рабыней не была, — наложила повязку на одну руку и взялась за другую, — ты нечто совсеееем иное. Они все это понимают и ненавидят тебя. И я поняла. Провинившихся рабынь, к которым потерян всякий интерес, либо жестоко казнят, либо превращают их жизнь в ад, а не таскают повсюду за собой.

Подняла голову и посмотрела мне в лицо:

— Ты очень похожа на его мать. Напоминаешь мне ее. Я долго прислуживала ей. До самой гибели.

— Что с ней случилось?

— Она сгорела.