Та, кто приходит незваной

Дверь им открыла домработница.

…Огромные комнаты, современный интерьер. Все неброско, якобы простенько – без блеска и позолоты, но основательно и удобно.

Навстречу гостям выскочили двое детей Чащина – мальчишка лет двенадцати и девочка лет пяти. Очень милые дети, как машинально заметил Евгений. Он, сам отец, всегда обращал внимание на взаимоотношения родителей и детей. Сравнивал, анализировал.

Так вот, лица у отпрысков известного режиссера – открытые и дружелюбные, поведение – естественное и свободное.

И мальчик, и девочка выглядели счастливыми, долюбленными. А значит, Чащин являлся хорошим отцом, даром что считался «плохишом» на публике.

Потом выглянула и жена Германа Чащина, приветливо поздоровалась с Евгением, ласково, словно с подругой, перебросилась парой фраз с Лилей.

Эля вообще какое-то чудо. Молоденькая. Именно что молоденькая на вид (это, несмотря на то что за тридцать ей уже перевалило давно), пухленькая, златокудрая, прелестная… Она напоминала мадонн с картин старинных мастеров.

Евгений был потрясен, поскольку до этого момента не сталкивался со «святым семейством» Чащина…

И тут появился сам режиссер – хмурый, невыспавшийся, словно тоже провел бессонную ночь. Позвал Лилю с Евгением в кабинет.

А далее произошло вот что.

Чащин плотно закрыл за собой дверь, кивнул на кожаный диван, сам уселся за огромный стол красного дерева.

– Это что за дрянь вы мне прислали? – с отвращением произнес он, подняв кончиками пальцев лист бумаги формата А4. Вероятно, распечатку синопсиса…

– Герман, мы все переделаем, – быстро сказала Лиля.

– Что? Переделаем? Да тут нечего переделывать, тут каждое слово – бред бредовый… Какой киллер, какой студент-раздолбай, какая пианистка… Это не сюжет, а параша! О, я всякой бредятины за свою жизнь начитался, но такого… Это же мелодрама! Не криминальный боевик! Какой киллер, блин?! Какие стриптизерши?! Жека, но от тебя я не ожидал, ладно, эта профурсетка сериальная привыкла бред лепить…

Евгений встрепенулся, подался вперед, но Лиля осторожно положила ладонь ему на руку – молчи, мол.

Чащин орал долго и надрывно, поливая чуть не матом творение сценаристов. Потом успокоился, замолчал.