Сто дней до приказа

Конечно, мне были непонятны причины их разногласий, меня волновало другое: кто прав? Я спрашивал об этом отца, он, не задумываясь, указывал пальцем на мечущийся по экрану серо-голубой силуэт и объяснял: вон тот! Тогда у меня возникал другой вопрос: если «вон тот» прав, то почему же этого никак не хотят понять другие люди из телевизора? Почему? С возрастом я понял: мало знать истину, нужно еще иметь луженое горло, ослиное терпение и крепкие, как нейлоновая удавка, нервы…

— Ребята, — с соглашательской гнусавинкой заговорил я, обводя взглядом «стариков», — пусть каждый из нас останется при своем мнении… Пусть! Но ведь нужно быть человеком независимо от того, сколько ты прослужил.

— Человек — это звучит гордо! — заржал Зуб.

— Заткнись, кретин, — взорвался я, понимая, что все порчу, но остановиться не мог. — Тебе, как человеку, про Елина рассказали, а ты что сделал, подонок?!

— А что Елин сделал? — передразнил ефрейтор. — Бегал жаловаться Осокину!

— Кто тебе сказал?

— Видели…

— За стукачество наказывать надо! — сокрушенно покачал головой Шарипов.

— В самом деле, Леха, такие вещи прощать нельзя! — поддержал Чернецкий, отрываясь от хлебных шариков. — Чтоб другим неповадно было!

— Пусть только из наряда вернется! — Зуб стукнул ребром ладони о табурет.

И я понял, что теперь нужно спасать не абстрактную идею казарменного братства, а конкретного рядового Елина с редким именем Серафим.

— Он не жаловался. Это точно! — твердо сказал я.

— Откуда же комбат все знает? — ехидно поинтересовался Зуб.

— А ты думаешь, у Уварова мозгов нет и он не догадывается, кто больше всех к молодым лезет?

— А почему комбат раньше молчал?

— А ему так спокойнее: ты молодых держишь, он — тебя, и порядок. Только вот накладочка вышла: майор засек, как Елин выдранные пуговицы пришивал… Понял?

— Понял! Ты сам комбату и настучал!

— Что-о?!

— Малик видел, как ты в штаб бегал! — торжественно сообщил Зуб.

Повисла тяжелая, предгрозовая тишина. Хорошо телевизионным героям, они в конце концов доказывают свою правоту, в крайнем случае дело заканчивается оптимистической неопределенностью! А что делать мне? Оправдываться, суетливо пересказывать разговор Уварова и Осокина, а потом снова уверять, что Елин не ябедничал… Можно… Но мной овладела какая-то парализующая ненависть ко всему происходящему, какое-то черное равнодушие…

— Леха, почему ты молчишь? — тревожно спросил Чернецкий.

— Стучать, — коротко и легко ответил я.