Наследник для шейха (СИ)

— Твой запах, вкус… все в тебе манит… Джамиля…

И это имя… которым он ко мне обращается… оно слух ласкает… и я будто не я и не Каролина, а какая-то другая, девушка из сказки «Тысяча и одна ночь», только вот мне не суждено ублажать шейха, рассказывая сказки…

Эти сказки расскажет ему мое тело, которое он будет вкушать…

Не уйти от шейха, не опустившись на самое дно чувственного наслаждения, которое он так остро во мне пробуждает.

Аяз будто смотрит мне в душу, выворачивает ее наизнанку, не отпускает моего взгляда, читает меня, и где-то я опасаюсь, что иду по минному полю, по тонкой проволоке, протянутой над оврагом, и упаду, сорвусь, я знаю…

Как забыть этого мужчину?! Как стереть из памяти тяжесть его тела?! Касание его рук?!

В эту самую секунду его пальцы зарываются в мои волосы, натягивают корни, заставляют меня изогнуться на постели, еще шире раскинув ноги, до боли в каждом позвонке натянуться.

Аяз проводит языком по моей шее, будто зверь, и вновь широко раскрытым ртом накрывает мои губы, вбивается в них, и его вторая рука скользит по моему телу, проникает под колено и шире разводит ноги, ощущаю, как достоинство мужчины упирается в меня…

— Открой глаза, Джамиля, — вновь приказ, и я опять подчиняюсь, смотрю безотрывно в золотистое пламя его глаз, ощущая, как медленно мужчина подается вперед, слишком острое, оглушительное ощущение, которое заставляет приоткрыть губы в немом крике…

Тело буквально пронзает ослепительная боль, невыносимая просто, дергаюсь и замираю, из глаз слезы брызгают.

Аяз замирает надо мной, наклоняется, шепчет что-то, а я не слышу, все еще переживая вспышку режущей боли, перерастающей в какую-то агонию, от которой хочется спастись, и я неосознанно начинаю сопротивляться, пытаюсь уйти от этого ощущения, будто раздирающего меня на части…

Мужчина огромен, и эту каменную глыбу мне не сдвинуть, паника нападает, и я неосознанно начинаю царапаться, пытаясь хоть как-то выползти из-под тяжелого мужчины.

Аяз будто состоит из мышц и сухожилий, бугрящихся, вздувшихся, как у самого настоящего зверя, замершего в сексуальной схватке со своей непокорной самкой.

Но чудо, что он не двигается.