Наследник 3

Он помог мне переодеться, а там и банька подоспела, помывшись и отогревшись, я вернулся в комнату и, захватив святое писание, отправился в зал, где уже был накрыт стол.

Подняв кубок, Окиш тут же его наполнил медовухой и принялся набивать живот. Спустя минут двадцать, утолив голод, я омыл руки в теплой воде и аккуратно положил книгу на стол перед собой.

Обложка была почти черного цвета, на ней виднелось теснение в виде креста — его контуры стерлись, но узор все еще угадывался, как память о давно ушедшем мастере.

Металлические уголки, некогда сиявшие, теперь покрылись патиной, но все еще крепко держали книгу. Застежки — две массивные пластины с выгравированными виноградными лозами — со скрипом поддались, будто нехотя открывая ее.

Пергамент, желтоватый, почти золотой. Где-то толще, где-то тоньше — следы несовершенства старой выделки. Я осторожно перевернул лист, и он ответил мне тихим шелестом, словно вздохнул. Края неровные, с зазубринами. Буквы, выведенные с невероятной тщательностью, будто выкованные из темного металла.

Унциал — величественный, округлый, каждая буква как маленькое произведение искусства. Чернила почерневшие от времени, но все еще четкие. А вот здесь киноварь, алая, как кровь. Заглавная буква, украшенная витиеватым орнаментом.

Я аккуратно перелистывал страницу за страницей, наслаждаясь реликвией, казалось, само время застыло, и вот наконец я перевернул последнюю страницу.

В конце которой был отступ и дрожащими буквами выведена очередная надпись, в которую я вчитался.

— Написано рукою грешного Феофана, писца собора Святой Софии, в лето шесть тысяч сорок третьего.

Еще раз проведя по странице рукой, я захлопнул книгу, закрыв на защёлки.

— А чего это такое, княже? — поинтересовался Окиш.

— Воина почившего нашли в старицких пещерах, вот это святое писание с ним и было, — ответил я.

Тут дверь открылось, и на пороге появился отец Феодор собственной персоной, который сверлил меня недовольным, даже можно сказать, злым взглядом.

В руках у него было что-то, напоминающее кованые вилы без черенка, с четырьмя прямыми зубцами, имеющие утолщения к концу.

— Княже, — донесся до меня его голос, полный недовольства, и, не спросив разрешения, он шагнул в залу.

Я же молча наблюдал за этим действом.

— Чего же ты творишь, князь? Неужто тебе бесы чего нашептали, раз ты повелел их орудие сковать.