Наша личная война

А когда минировали, маленько пьяные были и потому карту нам не составили. Теперь сам чёрт не разберёт, чего там наворочено. Зато с тех пор никто не беспокоит.

За информацию инженера поблагодарили, но на разведку всё равно отправились, а для поддержки штанов взяли с собой Глебыча. С Глебычем не страшно.

Не торопясь, проверили два дома, временно нейтрализовав три растяжки с «Ф-1» и две «монки»[17]. Ничего там сложного не было, вполне примитивные сюрпризы, могли бы и без Глебыча обойтись. Следов присутствия вражьих наблюдателей не обнаружили.

Когда уже приближались к третьей пятиэтажке, из окна нижнего этажа выметнулся серой тенью какой-то мужчинка, юркнул за угол и пропал.

– Ату его, ату, – без эмоций предложил Петрушин, давая команду разобраться в цепь и бросаясь вперёд."

"Мужчинка показал хороший результат на короткую дистанцию, но подвела его жидкая грязь родной тверди.

– Нежнее, Женя, – попросил лейтенант, отметив краем глаза, что Петрушин вскидывает к плечу свой «ВАЛ».

– Не учи отца, Ипат Са, – буркнул Петрушин и дал короткую очередь.

Мужчинка вскрикнул и рухнул в канаву, по достижении которой наверняка перестал бы быть доступным вражьим взорам.

Подошли, посмотрели. С первого взгляда было ясно, что грубый Петрушин как минимум на порядок превысил лимит допустимой нежности, о которой просил лейтенант.

Трупу было лет тридцать, при осмотре обнаружили два навороченных мобильника и детальную схему базы ОМОНа. Вот такие пироги.

– А может, никого не было и нам просто показалось? – с грустью в голосе предположил Петрушин. – Может, не стоит травмировать полковника из-за таких пустяков?

– Часовые всё видели, – покачал головой Вася. – Сто пудов уже доложили Ефимычу. Так что…

– А может, всё-таки…

– Куда там залупить?! – моторно заорал боец из пулемётного гнезда на крыше штаба соседней бригады ВВ.

– Ой-е-е… – болезненно поморщился Петрушин. – Проснулись, соколы…

– Надо было нежнее, – безжалостно напомнил лейтенант Серёга. – Теперь, ко всему прочему, придётся умасливать этих коллег, чтобы не распространялись…

Иванов расстроился. Обошлось, как обычно, без особых эмоций, но горестный сарказм присутствовал.