Над законом

Старцева охватило вдруг невыразимое чувство облегчения, какое испытывает, наверное, проигравший сражение генерал, знающий, что теперь вместо постоянной опасности, лишений и непомерного груза ответственности его ждет теплая чистая комната в бараке для военнопленных, вполне сносная кормежка и – в перспективе – возвращение домой, а то и служба на новой родине.

Оставалось только три пункта, по которым до сих пор не была внесена окончательная ясность. Первым номером, конечно, шел этот мерзавец Забродов, которого следовало во что бы то ни стало пришить.

С другой стороны, так ли уж это важно? Да леший с ним, в конце-то концов! Сам где-нибудь нарвется, эта сволочь своей смертью не умрет. Хотя и обидно, конечно."

"Вторым пунктом шла малышка Вика, которая так восхитительно плакала, когда он входил в нее. До нее было каких-нибудь несколько метров, и эта близость привычно волновала его, но гораздо меньше, чем обычно, – если разобраться, до малышки Вики было сейчас дальше, чем до Луны. Будь здесь Забродов, у него, возможно, и получилось бы, воспользовавшись всеобщим бардаком и неразберихой, вторично умыкнуть девчонку, но Сергей Иванович не чувствовал себя в достаточной мере подготовленным к такой операции.

Он даже замычал с досады. Как было бы здорово, уходя, прихватить девчонку с собой! Рано или поздно ее, конечно, пришлось бы бросить, но пока она оставалась его любимой игрушкой: ни за какие деньги нельзя было купить и малой толики того покорного ужаса, который светился в ее глазах, когда он принимался расстегивать ширинку.

Однажды, выехав в столицу, Сергей Иванович попытался добиться этого от наемной девки, слегка придушив ее и пару раз съездив по физиономии. Дешевая сучка в ответ едва не откусила ему ухо и так приложила острым коленом в пах, что он два дня потом ходил в раскорячку и больше никогда не рисковал заниматься платным сексом.

Может быть, все-таки рискнуть?

Он с сомнением посмотрел туда, где на латышской стороне часто вспыхивали огни выстрелов и откуда доносился бойкий треск автоматных очередей, и перевел взгляд на пункт третий – исклеванную пулями дорожную сумку, в которой лежало пятьдесят тысяч долларов за вычетом той малости, что он заплатил Забродову.

Сумка лежала совсем близко, но он отчетливо сознавал, что во второй раз ему, скорее всего, не повезет, и его срежут в тот же миг, как он сделает первый шаг по асфальту.

Несколько секунд он сидел неподвижно, жестоко терзаемый чувством, которое без труда идентифицировал как муки жадности.