На пути Орды

Победа! Все забыть, рухнуть в беспредел, сорвать в себе стоп-краны, оттянуться, отомстить неповинным за собственный страх, – страх грабителя и насильника, вырвать мечом и огнем славу, почет и, может, обеспеченную жизнь, отблеск богатства, – для себя, для своей далекой отсюда семьи… Смерть? Да уж, не повезло… Но мне-то повезет! Мне? Обязательно повезет! Ведь я везучий! Так рассуждает каждый, карабкаясь вверх по штурмовой лестнице… Ну, стрелы, камни, кипяток, горящая смола? Мне повезет!!! Мне – повезет! Мне повезет…

Что получит победитель в Берестихе? Запах пожарища, только.

Стимула нет, но и риск невелик, – забор из бревен, гарнизон – и ста мужиков-то не будет…

Берестиха – это для них непонятное что-то: ни риска, ни награды… Откуда тут самоотверженность озверения? Из «политработы», только… Всего лишь. А уж мы-то в конце двадцатого века знаем цену этому «прянику»… Погибни за великого Батыя?.. Да хрен тебе, Батый, по всей вот морде… Я себя до Новгорода поберегу. Вслух не произносится, но думать – думается…

– Стимула нет, но и риск невелик… – произнес Коля вслух, задумавшись.

– Что говоришь? – встрепенулся Афанасич.

– Нам надо сделать риск… Устроить крупный риск… Просто безысходку надо заболтать тут им… Чернухи влить, выше бровей. Чтоб руки опускались нараз. Да! Беспросветку с непоняткой, – совковой лопатой, ну, только так, в натуре!

– Ты по-каковски говоришь-то, Николай?

– По-русски. Как здесь дует ветер, в Берестихе, – обычно?

– С утра часто с леса, к реке…

– А вечером – наоборот – на лес? От нас – и на татар, верно?

– Да, часто.

– Это хорошо.

Наконец среди кустов показались очертания контейнера. Увидев, как он на глазах превращается в яйцо, Афанасич спешился и молча встал перед яйцом на колени.

– Ты что, Афанасич? Это же просто устройство.

– Ага, – кивнул Афанасич, сделав вид, что понял Колю, и встал, деловито отряхивая колени.

– Заходи! – пригласил Аверьянов, открыв люк.

– Смилуйся над рабами твоими и Божьими, Устройство Лесов, Полей и Ветров Поднебесных, – произнес Афанасич, задержавшись в проеме входа.

– Ты что, язычник, что ли? – оглянулся Аверьянов, нашедший уже радиомаяк.

– Нет! – мгновенно и решительно отреагировал Афанасич. – Я хрестьянин. Сочувствующий.

– Сочувствующий – кому?

– Себе, конечно, – постучал себя в грудь Афанасич. – И Олене с Сенькой.