Освобожденный любовник

— Не принимает меня или вообще никого?

— Никого. Передать ей что-нибудь?

— Я вернусь завтра.

Избранная низко поклонилась.

— При всем уважении, господин, я думаю, что она не будет расположена.

— Почему?

— Я не спрашиваю почему. — В ее тоне прозвучала нотка неодобрения. Будто и он не должен задавать такие вопросы.

Вот черт. Что именно он хотел сказать?

— Можешь передать ей… что Вишес приходил, сказать…

Он не нашел нужных слов и глаза Избранной наполнились участием.

— Простите меня за смелость, но, возможно, мне следует передать, что приходил ее сын, чтобы поблагодарить ее за щедрый подарок и за ее жертву ради его счастья.

Сын.

Нет, он не мог зайти так далеко. Даже, несмотря на возвращение Джейн, этот ярлык казался лицемерным.

— Просто Вишес. Скажи ей, что приходил Вишес, чтобы сказать спасибо.

Избранная снова поклонилась, ее лицо опечалилось.

— Как пожелаете.

Он смотрел, как женщина отвернулась и исчезла за небольшой богато окрашенной дверью.

Подождите минуту. Она сказала жертва? Какая жертва?"

"Он снова огляделся вокруг, сосредоточив внимание на фонтане.

Ви медленно повернул голову.

Белое дерево с белыми цветами пустовало. Все певчие птицы исчезли.

Вот чего не хватало. Птиц Девы-Летописецы больше не было, ветви дерева опустели без яркости их цветов, неподвижный воздух лишился их веселого щебета.

В относительной тишине, на него нахлынуло одиночество, гулкий шум падающей воды подчеркивал пустоту.

О, Боже. А вот и жертва, не так ли.

Она отказалась от своей привязанности ради его любви.

***В своих личных покоях Дева-Летописеца узнала, когда ушел Ви. Она почувствовала, что его тело вернулось во внешний мир.

Избранная Амалия тихо подошла.

— Не сочтите за оскорбление, я хотела бы доложить.

— Нет необходимости. Я знаю, что он сказал. Сейчас оставь меня, вернись в святилище.

— Да, Ваше Высочество.

— Спасибо.

Дева-Летописеца подождала ухода Избранной, потом развернулась и оглядела белый простор своих покоев.

Сейчас все было так безмолвно.

В беспокойстве она парила из комнаты в комнату. Она так часто подводила своего сына, и не могла винить его в отказе называться таковым. И все же, было больно.

И эта боль сливалась с другой.