Освобожденный любовник

Капюшон ее черной мантии был опущен, Ви мог видеть ее призрачное лицо, он был поражен поклонением, с которым она смотрела на маленькое существо в ее светящейся руке. Столько любви, подумал он.

Никогда бы не подумал, что она на нее способна.

Она заговорила первая.

— Конечно же, я люблю своих птиц. Они утешают меня, когда я обеспокоена, и приносят радость в минуты грусти. Приятное созвучие их песен поднимает мне настроение, как ничто другое.

Она посмотрела через плечо.

— Человеческий хирург, не так ли?

— Да, — сказал он, обхватив себя руками.

Черт. Она была такая спокойная. Он ожидал ее гнева. Приготовился к битве. А вместо этого? Ничего, только спокойствие.

Затишье перед бурей, да?"

"Дева-Летописица подула на птицу, и она ответила ей трелью и трепетом крыльев.

— Правильно ли я понимаю, что если я отвергну замену, ты не проведешь церемонию?

Это просто убивало его. Убивало.

— Я дал слово. И значит проведу.

— Правда? Ты меня удивляешь.

Дева-Летописица вернула птицу на ветку, вторя ее свисту.

— Эти птицы, — сказала мать странным, далеким голосом, — Они действительно мое единственное наслаждение. И знаешь почему?

— Нет.

— Они дают мне многое и ничего не требуют взамен.

Она повернулась к нему и сказала глубоким голосом:

— Сегодня день твоего рождения, Вишес, сын Бладлеттера. Время рассчитано идеально.

Хм, не совсем. Господи, он совсем забыл, какой сегодня день.

— В этот день триста три года назад я родила тебя в этот мир. И сейчас я нахожусь в настроении дать тебе то, что ты просишь, и даже то, что ты не решаешься попросить, но что является таким же очевидным как Луна в звездном небе.

Глаза Ви вспыхнули. Надежда, самая опасная эмоция во все времена, вспыхнула в его груди маленькой теплой искоркой. На заднем плане птицы весело защебетали и запели, будто предвкушая его счастье.

— Вишес, сын Бладлеттера, я одарю тебя исполнением двух самых желаемых тобой мечтаний.

Ви закрыл глаза, облегчение накрыло его такой мощной волной, что он еле удержался на ногах.

— Спасибо… — прошептал он, понимая, что он больше обращается к своей судьбе, чем к матери, хотя именно она ею и управляла.

— Твоя благодарность уместна, — голос матери был совершенно ровным.