Морской лорд

Его собственные вассалы, особенно те, кто раньше сидел выше меня, насупились, но выпендриваться не стали. А вот Ранульф де Жернон, как мне рассказывали, когда ему три года назад на Рождество предложили занять за королевским столом место ниже Генриха, принца Шотландского, покинул дворец. В итоге потерял Карлайл, который король Стефан отдал принцу Генриху. Трапеза была обильна, но незамысловата. Мясо, мясо, мясо… Рыцари так громко чавкали, что свиньи позавидовали бы. Многие даже ножом не пользовались, рвали мясо руками.

Правда, граф ел более аккуратно. Видимо, культура распространяется по вертикали, а не по горизонтали. Не было ни жонглеров, ни музыкантов. Рядовой ужин, за которым присутствовали всего лишь два десятка рыцарей.

Граф Ранульф насытился, помыл руки и пошел в часовню, которая располагалась на галерее. Я к тому времени тоже наелся и собрался выйти из-за стола, но Вильгельм де Румар буркнул мне набитым ртом:

— Подожди.

Он еще минут десять обгладывал говяжий мосол, запивая большими дозами вина.

После того, как мы помыли руки в медном тазу, который держал слуга, лорд Болингброк тихо сказал:

— Иди за мной.

Он пошел к лестнице, ведущей на галерею. Я думал, что придется изображать из себя истового католика, но перед часовней, в которой на коленях стоял граф, лорд Вильгельм повернул налево и пошел дальше. Он завел меня в одну из боковых комнат, проход в которую был завешен двумя узкими коврами, на которых были вытканы распятый Христос и Дева Мария. Краски яркие, преобладали красный, желтый и зеленый.

Узкое и закругленное сверху окно с разноцветным витражом делило комнату на две половины. В левой располагалась кровать графа под высоким балдахином из плотной материи темно-красного цвета. В правой был маленький камин, в котором горел огонь. Поленья были маленькие, а не те куски бревен, которые заталкивают в камины в холлах. Дрова недавно подкинули, огонь только начал облизывать их. Возле камина полукругом стояли три стула с низкими спинками и подлокотниками. Лорд Болингброк занял крайнее слева, мне указал на крайнее справа. Сев, он протяжно зевнул.

— Старею, наверное: как поем, так сразу спать тянет, — сказал он.

— Значит, я родился стариком, — сделал я вывод из его слов.

Вильгельм де Румар понял не сразу, но все-таки понял. Смеялся он громко и открыто. Ничто так верное не характеризует человека, как его смех, и ничто так сильно не влияет на определение нашего отношения к данной особи. Не нравится смех — вам не по пути.