Молчание сфинкса

— Да? Неужели? А вы какими вопросами занимаетесь?

— Да как вам сказать, Марина Аркадьевна, разными. И гражданскими делами, и уголовными… делами, — Катя улыбнулась ей ясной открытой улыбкой.

— Тут кое-кому как раз время к юристу обратиться, — усмехнулся сидевший напротив Валя Журавлев."

"Катя подумала: «Надо же, а у паренька голос прорезался. В прошлый раз они с Изумрудовым за столом помалкивали, как пай-мальчики». В дверях, столовой возникла мощная, овеянная трагикомической аурой фигура Ивана Лыкова. Приказу старшей сестры он послушно внял — умылся, скорее всего подставив голову, судя по мокрым взъерошенным волосам, прямо под кран в ванной.

И куртку рокерскую, жесткую, пропахшую бензином, бросил где-то в холле.

— Ваня, рада вас видеть, садитесь вот сюда, — громко приветствовала его Марина Аркадьевна, приглашая быт соседом. — Я из окна видела, как вы подъехали. Валентин, передай чашку. Поживее, Ваня, вам как обычно — очень крепкий? Ваш фирменный чифирь?

— Мой чифирь, — неласково буркнул Лыков.

Он пил свой чай с таким видом, словно его этим душистым, ароматным английским чаем пытали. И все бросал взгляды на сестру — Катя силилась разгадать их смысл и не могла. Ее постоянно отвлекал Валя Журавлев — на него вдруг нашел разговорный стих, и к тому же он постоянно шуршал обертками от конфет, которые ел в неумеренном количестве. К середине чаепития в столовой появились и Салтыков с Мещерским.

— Не падай духом, все наладится, вот увидишь, — донесся до Кати заключительный аккорд их приватной родственной беседы.

Бодрым голосом завзятого оптимиста это сказал Мещерский.

Салтыков грузно опустился на свое место за столом — место хозяйка и главы. Долорес Дмитриевна заботливо налила ему горячего чая. Положила меда и вишневого джема в хрустальную розетку. Но сладости Салтыкова не обрадовали. Лицо его было печальным.

— Я всегда был страстный противник всех этих замков и решеток, противник охраны, — сказал он тихо, — но обстоятельства вынуждают меня. После таких страшных событий я должен думать о нашей обшей безопасности.

Денис Григорьевич был совершенно прав, а я с ним спорил, — он обвел столовую взглядом и не увидел за столом Малявина. — А я с ним спорил. Зря… Плетью, как говорится, обуха не перешибешь. Это точно. Но я несколько по-иному все это себе представлял. Все это, — он плавно повел рукой вбок. — В Париже все, что происходит здесь, на Родине, видится совсем по-другому. Сережа, дорогой мой, ты понимаешь, о чем я?

— Я все понимаю.