Если твой босс... монстр!

 — А те немногие, что, возможно, еще уцелели, сидят в глуши, в заповедных чащах, в зачарованных схронах и никому не показываются. Потому что у вашей расы все еще много врагов, а друзья… Друзей у вас не осталось. И дело не только в старой вражде. Ведьмы, вернее, их особые способности, всегда ценились. И если вычислят, кто ты… Слишком велико искушение поймать, запереть, присвоить, заставить служить себе. Не верь никому, кто будет втираться в доверие, слышишь, девочка моя? Потому что им нужна твоя сила, они собираются тебя использовать.

В ушах зазвенело и стало так… так паршиво, что я с трудом смогла втянуть в себя воздух.

— А ты… ты тоже планировал меня использовать? — выдавила, едва шевеля непослушными губами. И слова… они как-то закончились, вместе с чудесами, вернее, вместе с детской верой в чудо и надеждой на счастливое будущее.

Нет у меня ничего светлого — ни надежды, ни этого самого будущего. Только унылое существование в бесконечном страхе быть пойманной. Разве это жизнь?

Зато теперь я прекрасно понимала, почему отец так поступил, почему бросил жену и еще не родившегося ребенка, которого, по рассказам мамы, отчаянно желал и, наверное, даже любил.

И так стало жалко себя. И маму, от которой теперь придется держаться на расстоянии, и отца, и весь род Эшей, и даже Муру… В тот момент я почти не соображала, что говорю, что делаю, не видела напряженного, застывшего лица Кирстена.

— Ну, что же ты? Чего ждешь? Давай, используй… Меня, мою силу… Что там еще от ведьм требуется?

Руки подрагивали, и я до боли стиснул кулаки, отчаянно стараясь не потерять остатки самообладания. Но все же всхлипнула, попыталась отстраниться, но мне не позволили этого сделать, наоборот, прижали еще сильнее.

Кир не отпускал. Обнимал, обволакивая своим теплом, еле уловимым, свойственным только ему ароматом, что-то шептал, даже, кажется, гладил по голове.

— Не плачь, Ева… Только не плачь. Нет таких проблем, с которыми мы бы не справились вместе. Обязательно справимся. Мне не нужна твоя сила, слышишь? Мне нужна ты, моя такая сильная, такая ранимая девочка. Никто больше.