Моя гениальная подруга

Иногда я останавливалась у витрины и разглядывала банки с обувным кремом, старые сапоги с новыми подметками, новые ботинки на колодках для растяжки. Я рассматривала их, будто была клиенткой и интересовалась товаром; уходила нехотя и только после того, как Лила, заметив меня, помашет мне рукой и снова погрузится в работу. Часто первым меня замечал Рино и начинал строить забавные рожицы, чтобы меня рассмешить. Тогда я в смущении убегала, не дожидаясь взгляда Лилы."

"Однажды в воскресенье я с таким воодушевлением заговорила с Кармелой Пелузо об обуви, что удивилась сама себе.

Она покупала «Мечту»[6] и зачитывалась фотороманами. Поначалу это казалось мне пустой тратой времени, но вскоре я тоже начала в них заглядывать, а потом мы стали вместе читать их в сквере, обсуждать сюжеты и реплики отдельных персонажей, написанные белыми буквами на черном фоне. Кармела то и дело переключалась с придуманных историй на свою настоящую любовь к Альфонсо. Я, чтобы не отставать от нее, однажды сказала, что сын аптекаря Джино признался мне в любви. Она не поверила. Ей сын аптекаря представлялся недостижимым сказочным принцем: наследник, будущий аптекарь, синьор, который никогда не женится на дочери швейцара; в общем, я чуть не проболталась о том, как он просил меня показать грудь, а я показала и заработала десять лир. На коленях у нас лежала «Мечта», и мой взгляд упал на актрису в великолепных туфлях на каблуке. Я не выдержала и начала расхваливать туфли и того, кто их сделал, такие красивые; будь у нас такие туфли, говорила я, ни Джино, ни Альфонсо перед нами не устояли бы. Но чем горячее я говорила, тем отчетливее – к собственному неудовольствию – понимала, что пытаюсь присвоить себе новое увлечение Лилы. Кармела слушала меня невнимательно, а потом сказала, что ей пора. Обувь и сапожники ее мало интересовали, вернее, не интересовали вовсе. В отличие от меня она хоть и подражала Лиле, но увлекалась только тем, что нравилось ей самой: фотороманами и любовью.

5Так все и шло. Скоро мне пришлось признать: что бы я ни делала, все казалось скучным; значение приобретало только то, что было связано с Лилой.

Всё, что ее не касалось, всё, рядом с чем не звучал ее голос, как-то блекло и словно покрывалось пылью. Средняя школа, латынь, преподаватели, книги, книжный язык определенно проигрывали изготовлению обуви, и это меня угнетало.

Но однажды утром все изменилось. Мы с Лилой и Кармелой готовились тогда к первому причастию и посещали уроки катехизиса.