(Не) Сокровище капитана

«Призывает ветер, — пояснил Генри. — Морское суеверие».

Вскоре команда перестала шарахаться от меня, и, удивительно, но сальных взглядов тоже стало меньше. Когда после шторма жизнь на корабле вошла в обычную колею, матросы обнаружили, что раны, залеченные мной, затянулись, тогда как зашитые Дезо почти все гноились, не давая покоя. Один за другим люди потянулись ко мне. Где-то оказалось достаточно просто убрать воспаление, подстегивая заживление тканей, а где-то пришлось снимать швы, давая отток гною, промывать и только после этого сращивать, поминая недобрым словом тех, кто учил покойного хирурга.

— Когда мы с Джеймсом нанялись на этот корабль, он кишел крысами так, что они бегали по людям в любое время суток… — Меня передернуло, а он продолжал: — А в похлебке всплывали черви — жидкости не было видно под ними.

— Брр… И ты это ел?

До чего же все-таки живучее создание — человек.

Кажется, моя реакция развеселила Генри.

— Не ел. Не смог. Пришлось нам с Джеймсом поднимать бунт, брать власть в свои руки и наводить порядок — пока мы с ним не умерли от голода. Перехватив командование, мы срочно пристали к ближайшему населенному берегу, вышвырнули все запасы еды, выдраили трюм и наполнили кладовые заново.

Он не договорил, но я поняла сама. А заодно и поняла, почему команда готова была носить на руках лорда Коннора: нужно совсем уж лишиться достоинства, чтобы, пожив в человеческих условиях, снова по доброй воле опускаться до скотского состояния. Но на корабле у команды не было выбора: живи, как решают командиры. Именно квартирмейстер первым пробовал еду, следил за тем, что происходит в кубрике — помещении, где жили матросы.

Несколько дней ко мне тянулись со старыми ранами и застарелыми болезнями: сорванной спиной, сведенными судорогой руками, растрескавшейся до мяса кожей. Потом паломничество прекратилось. То, что можно было заживить с помощью моей магии или лекарских снадобий, зажило, с чем-то справиться мог лишь всевышний, о чем я честно говорила сразу.