Мой нежный цветок

Голос матери возвысился до крика.

— Ты не любишь эту американку! Когда ты на нее смотришь, в твоих глазах нет страсти! Ты человек с горячей кровью, а она никогда не поднимется до понимания твоих желаний!

Нет? Учитывая подробности прошлой ночи, такое заявление могло вызвать лишь улыбку.

Приняв его молчание за согласие, Эльвира продолжала:

— Зачем ты связался с такой блеклой и неинтересной женщиной?

Он поколебался, надо ли сообщать ей о беременности, и утвердился в правильности своего первичного намерения отложить новость до более подходящего случая.

Они с Кассандрой пробудут здесь недолго. К чему дополнительные трения?

Другое дело, если бы они планировали остаться более продолжительное время.

— Видишь? — злорадствовала мать. — Ты не можешь ответить, потому что я говорю правду. Ты женился на авантюристке, которая не принесет тебе ничего, кроме горя. А мог бы взять замечательную калабрийскую женщину, обожающую тебя и понимающую предназначенную ей роль.

Есть ли здравый смысл в подобном поступке?

— При вступлении в брак не всегда в первую очередь руководствуются здравым смыслом, особенно если это чужой здравый смысл, — ответил он, ступая на лестницу.

 — И хватит! Привыкай, что мы с Кассандрой теперь связаны воедино. Если не желаешь смириться, то хотя бы сохраняй видимость благопристойности. Иначе у меня не останется другого выхода, кроме как забрать жену обратно в Штаты, и немедленно. И я готов так поступить, а вы с Франческой останетесь расхлебывать кашу, которую ты же и заварила.

С ужасным воплем она повисла у него на руке.

— Когда ты стал таким жестоким, научился говорить так холодно? Ты не был таким раньше. Что изменило тебя?

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос.

— Я твоя мать. Бенедикт, именем отца заклинаю тебя не покидать нас в критической ситуации, когда ты так нужен тут!

Последний ее призыв, не в пример предыдущим надуманным доводам, был достаточно разумен. Деятельность калабрийского отделения их фирмы находилась на грани краха, и все из-за неумелого руководства матери.

Работники готовы были взбунтоваться каждую минуту — ситуация, невозможная при отце. Сейчас задета оказалась гордость матери, и, видит бог, гордость была одним из определяющих моментов поведения Эльвиры. Имя Константине чтилось в Калабрии веками, и она сгорела бы со стыда, опозорив его. ,.

— Я выставил свои условия, Эльвира, — произнес он, разрываясь между жалостью и злостью.