Мой любовник

С белой пеленой, застилающей глаза и напряженными мускулами от маниакального синдрома, он был самим действием, бездумно сгибая руки в когти при нападении, его клыки были остры как кинжалы, а внутренняя ярость — столь велика, как у зверя.

Джон понятия не имел, как долго это продолжалось… или даже о том, что он сделал. Единственная вещь, которую он отметил, было смутное осознание сладковатой вони, которая была всем, что он мог ощущать.

Некоторое время спустя… гораздо позже… целую вечность спустя… он сделал паузу, чтобы отдышаться и обнаружил себя стоящим на четвереньках, опустив голову вниз, и с горящими от напряжения легкими.

Джон сплюнул пару раз, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса, но что бы это ни было, это дерьмо было не только на языке и зубах; оно опускалось по горлу прямиком в его кишки. Его глаза жгло, зрение расплывалось.

«Неужели снова плакал?» Чувство печали ушло… на смену ему пришла пустота.

— Иисус… Христос…, — произнес кто-то тихо.

Из-за внезапно нахлынувшего изнеможения, Джон расслабил локоть и перенес свой вес на другую сторону. Лежа головой в прохладной луже, он закрыл глаза. У него не было сил. Все, на что он был способен, это дышать.

Через некоторое время он услышал, как с ним разговаривает Куин. И только врожденная вежливость, а не какие-то предположения того, что только что произошло, заставила его сделать кивок, в наступившей паузе.

На секунду Джон удивился, почувствовав руки на своих плечах и ногах, и ему удалось открыть веки, когда его подняли вверх.

Странно. Когда они только вошли сюда, столешницы и столы были белыми. Сейчас… они были окрашены в глянцевый черный.

В бреду, он задался вопросом, зачем кому-то это делать.

Черный едва можно назвать радушным цветом.

Закрыв глаза, он почувствовал толчки и сдвиги, когда его переносили, а затем, наконец, его тело положили. Завелся двигатель автомобиля. Захлопнулись двери.

Они были в пути. Без сомнения возвращаясь в особняк Братства.

Прежде чем окончательно отключиться, Джон поднял руку к своей щеке. Это действие заставило его осознать, что он забыл подушку.

Резко придя в себя, он заставил себя приподняться, будто Лазарь, воскресший из мертвых.

Блэй был уже тут как тут с тем, что забрал.

— Она здесь. Я позаботился о том, чтобы мы не уехали без нее.

Джон взял то, что все еще пахло Хекс, и свернулся калачиком вокруг подушки.