Мой любовник

— Подожди, она… — Король оперся ладонью о мраморный пол, чтобы удержать равновесие, — твоя… мамэн?

Пэйн не заботило, что он это узнал. Она никогда не чувствовала ни малейшей гордости, от статуса рожденной дочери прародительницы расы — на самом деле, она на каждом шагу отрезала себя от этого — но какое это теперь имеет значение. Если она откажется от «божественного» вмешательства, то прямо отсюда отправиться в Забвение. Это ей подсказывала испытываемая ею боль.

Роф оглянулся на Деву-Летописецу.

— Это правда?

В ответ не последовало никакого утверждения или опровержения.

Также не последовало наказания за то, что он осмелился оскорбить ее своим вопросом.

Король снова повернулся к Пэйн.

— Иисус… Христос.

Пэйн сделала вдох.

— Оставьте нас, дорогой Король. Возвращайтесь в свой мир и правьте своим народом. Вы не должны помогать этой стороне… или ей. Вы хороший мужчина и блестящий воин…

— Я не позволю тебе умереть, — выплюнул он.

— У тебя нет выбора.

— Вот уж хрен, выбор есть всегда. — Роф вскочил на ноги и посмотрел вниз.

 — Позволь ей исцелить тебя! Ты выжила из своего чертова ума! Ты не можешь вот так взять и умереть…

— Еще как… могу. — Пэйн закрыла глаза, волна переутомления прокатилась по ее телу.

— Сделайте что-нибудь! — Очевидно, теперь король орал на Деву-Летописецу."

"«Жаль, что она чувствовала себя, словно в аду, — подумала Пэйн. — В противном случае, она наверняка насладилась бы этой заключительной декларацией независимости». Воистину, хоть она и пришла к ней на крыльях смерти, но Пэйн это сделала.

Она сумела противостоять своей матери. Пэйн добилась свободы своим отказом.

Голос Девы-Летописецы был едва громче дыхания.

— Она отрицает мою помощь. Она блокирует меня.

Конечно, Пэйн так и делала. Ее гнев, направленный на мать был такой силы, что не трудно было поверить, что он служил барьером для любой магии Девы-Летописецы. Наконец её дражайшая мамэн была бессильна диктовать ей свою волю! Произошедшая трагедия, воспринималась Пэйн как благословение.

— Ты всемогущая! — Голос короля был грубым и обвиняющим… хотя за его неистовостью ощущалось некоторое замешательство.

Но опять же, он был достойным мужчиной, который, без сомнения, винил себя за случившееся. — Просто исцели ее!

Последовало молчание, а затем слабый ответ:

— Я не могу подступиться как к ее телу… так и сердцу.

Воистину, если сама Дева-Летописеца, наконец, признала, что это было выше ее сил… Пэйн могла умереть с миром.

— Пэйн! Пэйн, очнись!

Она приподняла веки.