Мой единственный

Оставалось отпереть дверь, ведущую в потайную комнату.

Джулия пристально выглядывала из окна, когда раздался удивленный голос Ричарда:

– Сукин сын!

Неужели нашел? Джулия бросилась в гардеробную, вскочила в открытую дверцу и замерла.

– Боже, – только и смогла произнести она. – Боже.

Стены длинной, узкой комнаты от пола и до потолка покрывали ряды полок, все свободное место на которых занимали вазы и урны всевозможных форм и размеров. Некоторые выглядели весьма странно, но большинство казались просто прелестными.

– Это не обычные безделушки, которыми украшают дома, – благоговейно изрекла Джулия. – Те, что поменьше, сделаны не из цветного стекла, а выточены из цельных драгоценных камней. Взгляни-ка на эту, – девушка подняла вазочку размером с ладонь. – По весу могу определить, что это чистое золото, а не крашеный металл.

– Не понимаю. Зачем отец мирится с долгами, когда здесь спрятано целое состояние?

Джулия тоже не понимала.

– Ну… может, он держит взаперти эти вазы, потому что они просто очень дорогие… каждая является произведением искусства… А может, это фамильные ценности?.

– Вот только отец никогда не упоминал об этом в семейном кругу.

– А вот эту вазу я узнаю, – заявила Джулия, приглядываясь к золотой вазе. – Я сама когда-то едва не купила ее. Она продавалась в одном из самых дорогих магазинов на Бонд-стрит. Но я не настолько расточительна, чтобы тратить тысячи фунтов на вазу только потому, что она предположительно единственная во всем мире, а посему считается бесценной.

Ричард заглядывал в каждую из ваз, чтобы убедиться, что в них ничего не спрятано. Закончив осмотр, он передал Джулии лампу, чтобы закрыть комнатку. Они быстро укрылись в его комнате.

Бросив сверток с «инструментами» в дорожный сундук, Ричард задумчиво произнес:

– Не знаю, что тут к чему, вот только отец хранит здесь целое состояние, но при этом одержим желанием добраться до твоего.

– Твоего отца нельзя назвать обычным человеком. В его поведении вообще мало здравого смысла. Достаточно вспомнить, как ужасно он обходится с собственными сыновьями. А потом он целых девять лет цеплялся за надежду, что однажды ты вернешься домой и с готовностью исполнишь свой долг. А еще его превращение в любящего деда, хотя он никогда не был любящим отцом.