Мне больно, Олег!

Я медленно делаю шаг к столу и подношу руку к ее телу. Она неотрывно следит за клинком, завороженная вспышками света на лезвии.

– Он острый. Очень острый. Достаточно острый, чтобы заставить тебя страдать… – говорю полушепотом, сиплым и шелестящим, как скольжение ножа по коже. Клинок еще холодный, и я прислоняю его плашмя к нижней части ее груди. Ксюша вздрагивает всем телом. И от холода, и от страха. И холодное наслаждение вливается в мои вены.

Немного… я поиграю с ней совсем немного, просто чтобы показать, что это такое.

И от этой мысли настроение портится. Потому что мне хочется взрезать ее по полной. Но я пообещал познакомить ее со всеми гранями боли. Остановиться только на одной было бы нарушением собственного слова.

Но как же жаль…

Я держу нож легко и только самым-самым кончиком дотрагиваюсь до вершинки возбужденного ее соска. Укол… и все.

Зрачки Ксюши расширяются. Это не больно. Но это обещание боли, угроза боли, абсолютная опасность.

– Я могу добраться этим ножом до твоего сердца так легко, как режу хлеб для бутербродов… – говорю я, поднимая нож и вертикально почти роняя его в центр ее груди.

Дрожь, сотрясающая тело Ксюши, доставляет мне настоящее удовольствие. Нож в моей руке скользит острой кромкой под ее ключицами, нанося очень тонкие, почти неощутимые порезы. Он чувствует в этот момент лишь легкое пощипывание, но ее страх усиливает эту боль в тысячу раз. А уж когда капельки крови выступают на коже алым ожерельем, она начинает часто-часто дышать и вскрикивать каждый раз, как лезвие касается ее кожи, даже когда я не режу ее.

Наслаждение, текущее в моих венах, острое и холодное, как клинок. И оно закручивается спиралью, когда я веду своим ножом ниже и ниже. Командую:

– Раздвинь ноги.

– Нет! – Вскрикивает Ксюша. Ее пальцы стиснуты на краях стола.

– Да, – холодно говорю я, но в тот момент, когда она подчиняется и раскрывается передо мной, давая доступ к влажным розовым лепесткам и нежной сердцевине, я ощущаю разряды молний в основании позвоночника.

Такое доверие и податливость!

И когда я, неотрывно глядя ей в глаза и удерживая рукой в кожаной перчатке ее бедро, веду кончиком лезвия по коже и впервые касаюсь им половых губ, Ксюша стонет. Громко, жалобно, глубоко. Так страстно, будто я вогнал свой клинок прямо в нее. Охуенное удовольствие представлять, как бы корчилась ее плоть вокруг закаленной стали… Но не сегодня.