Месть лавандовой феи

Кто-то неизвестный сумел пробраться прямиком в ее комнаты, несмотря на слежку? Кем бы он ни был, он кто-то очень непростой.

— Госпожа? — растерялась горничная.

— Я взгляну на конверт. Принеси его мне, Ликия. Не думаю, что это опасно. После решу, что делать дальше.

— Да, госпожа. — Девушка явно чувствовала облегчение от того, что у нее забрали ответственность принимать решения. — Сейчас, госпожа!

Через минуту-другую на столе уже лежал белый узкий конверт. Совсем простой, никаких украшений, водяных знаков или печатей.

Вдовствующая королева какое-то время смотрела на послание от неизвестного, потом все же взяла конверт в руки и открыла его.

— Ваше величество! — Перепуганная насмерть горничная бросилась поднимать осевшую на пол возле стола Джемму и уже открыла рот, чтобы завопить на весь гостевой дом, что королеве плохо и чтобы вызвали лекаря!

— Тихо, Ликия, не кричи, — остановила ее Джемма. Она была очень бледна, говорила тихо, но быстро взяла себя в руки и с помощью горничной добралась до кресла.

— Госпожа, ваше величество, да как же… на вас же лица нет! Что там было? Вот я дура, надо было выкинуть в помойку эту гадость! Или Зеленому отдать, пусть бы ему плохо было!

— Нет.

Королева продолжала говорить тихо, но на Ликию подействовало, настолько внушительно прозвучало. Девушка замерла перед своей госпожой, часто-часто моргая. Она видела, что королеве стало дурно, а значит, следует позвать целителя, однако королева запретила.

— Госпожа-а-а, — промямлила Ликия.

— Сделай мне чаю с боярышником и никому, ни единой живой душе не говори про конверт и про то, что сейчас произошло. Я полагаюсь на тебя.

— Да, госпожа.

— Впредь, если увидишь подобные конверты, сразу отдавай мне и помни, что знать о них никому, кроме меня, не следует.

Ликия кивнула, хотя происходящее ей не нравилось. И дело было не только в том, что королеве стало дурно. От тайных писем веяло интригами, очень нехорошими интригами, о которых ее предупреждала бабушка.

Спохватившись, она бросилась за чаем.

Джемма, оставшись в одиночестве, вернулась к письму.

На первый взгляд оно было безрассудно смелым и одновременно глупым.