Меч мертвых

Если бы это парень так заходился, Страхиня управился бы без особых затей: взял бы за шиворот да накрест огрел по щекам, небось сразу сопли-то подобрал бы. С девкой тоже можно было так поступить – выбрала ж время разнюниться, в путь пора!.. Он уже и руку занёс… Но рука, вместо того чтобы больно стиснуть беззащитное плечо, опустилась на него тихо. Неумело погладила…

– Будет реветь-то, – сказал он самому себе незнакомым, странно изменившимся голосом. – Жив если батька твой, разыщем его. Пёс, глядишь, пособит, выведет…

Крапива на миг подняла глаза, опухшие, мокрые.

Боялась его, как даже грозных датских викингов не боялась в самой первой своей настоящей большой сече. Этот Страхиня не то что над ней, жалкой, – над кем угодно другим учинить мог всё, что хотел. Страшен был. А вот как придвинулась тьма, как повеяло со всех сторон смертью – поди ж ты, и оказался он один в обезлюдевшем мире – живой, тёплый, надёжный…

Прижалась к нему, вцепилась что было силы, не оторвёшь.

Когда добрые люди возвращаются с похорон, они от века первым делом заглядывают в печь и в квашню, ибо Смерть бежит святого, могучего хлебного духа. А потом – любят друг друга. Любят неистово и нежно, посрамляя скаредную Смерть возвращением торжествующей Жизни.

Варяг вроде заколебался, прикидывая, надо ли это ему. А потом легко, без натуги, подхватил девушку на руки…

Это чёрное озеро давным-давно жило само по себе, питаясь лишь впадающими ручьями и утратив всякую память о бегучих стремнинах, о вечном истечении к морю.