Меч мертвых

И в горле у него, в самой ямке между ключиц, торчал добрый боевой нож с головкой лошадки, вырезанной на костяной рукояти. Вся дружина знала, чей он. Лютомира был нож, Крапивиного жениха.

Ночь выдалась такая же чёрная и сырая, как предыдущая, и так же по разным концам города выли собаки. Одна завершала скорбную песнь, другая подхватывала. Крапива сидела в порубе и дрожала от холода, хотя на берестяном полу лежала добрая охапка сена, и ей не отказали ни в тёплой одежде, ни в одеяле. Холод гнездился глубоко внутри, и даже не в теле – в душе.

«…В руке меч уж очень приметный… Твердислав Радонежич рубился… И крикнул перед смертью: „Сувор! Никак ты припожаловал?!.“».

Вздыбленный Шорошка, испуганный и обозлённый, впервые чужой рукой укрощаемый… Хищная ухмылка на одноглазом лице, кожаной личиной покрытом…

И сама она, Крапива, идёт-шагает в детинец, мечтает запрудить время и знать, дура, не знает, что главная-то беда ещё впереди…"

"«Не я это, господине!» – только и сказала она, когда князь появился возле клети в шубе, наспех брошенной на плечи, – осунувшийся, на десять лет постаревший за сутки.

«Так пёс прежде всполошился, чем Крапива вошла…»

«Учуял, знать, с чем идёт, вот и загавкал!»

«Ты посестру-то не тронь!»

«А не она утром сулилась новогородца убить?..»

«А ты нож Лютомиров когда видел при ней? Другие люди видели? Ну и неча каять зазря.

Крапива уже поведала им, как шевелилась овчина. Кмети заглянули в короб и нашли его достаточно вместительным, но он был пуст. Девушка вздрагивала при мысли, что истинный убийца Лабуты успел покинуть своё укрытие и был здесь, рядом, среди сбежавшегося народа, ходил подле неё и тоже что-то говорил, может, отстаивал, а может, винил…

«В поруб», – отрывисто приказал князь.