Мацзу (СИ)

Где-то через месяц вернулась «Мацзу» с грузом опиума и корреспонденцией для местных сотрудников Джон-компани и других важных лиц. В том числе письмо Чарльзу Эллиоту с разрешением выделить тридцать больших ящика опиума на оплату шпионов. Я их продал Маню Фа вместе с другими тридцатью пятью. Грузились они ночью, сразу после того, как отошли сампаны танка. «Взлетающим драконам» хакка пришлось подождать.

— Это приказ из Калькутты, — объяснил я Бао Пыну.

— В этом году всем хватит! — миролюбиво произнес он.

Действительно, мы едва успевали отвозить контрабандный опиум.

И кораблей пришло больше, и мои индийские партнеры, включая Джон-компани, начала продавать налево около шестидесяти процентов привезенного. Все хотели разбогатеть побыстрее. Как я их понимал!

31"

"Еще через пару недель Мань Фа опять встретил меня на берегу и сказал, что информация собрана. За это время его джонки вряд ли успели смотаться до Великого канала и обратно. Значит, все разведал ранее и придержал, чтобы, как и я, набить себе цену.

Отчет был подробнейший, не сравнить с моим, на семнадцати страницах латинским шрифтом, а иероглифами и того больше, не знаю сколько, потому что переписывали их по частям в течение трех дней. Вернувшись на берег с ночной смены, вместе с Мань Фа шел домой, где в моем кабинете он читал на китайском, а я переводил и записывал на английском.

— Теперь ты в доле, — пообещал я судовладельцу после составления отчета. — Думаю, потребуются сведения и о пути в Бэйдзин, любая информация о гарнизоне столицы.

Понимаю, что все разузнать не сумеете, но хоть что-то. Я поговорю, чтобы за это добавили оплату.

— Хорошо, сделаю, что сумею! — улыбаясь плутовато, заверил Мань Фа.

Значит, уже все готово. Он тоже умеет думать, как минимум, на ход вперед.

Дальше была работа с Джоном Гимсоном, секретарем Чарльза Эллиота, двадцатитрехлетним коротышкой, предельно аккуратным, я бы даже сказал стерильным. Мне казалось, что каждое утро он складывает рыжеватые редкие волосины на голове одна к другой, чтобы лежали ровненько.

В предыдущие эпохи я очень редко записывал что-либо, из-за чего ушла моторика руки и почерк стал… Впрочем, он и раньше был, как курица лапой. Иногда сам не мог прочитать, что накарябал. Пришлось переписывать, чтобы в Калькутте смогли прочесть. У Джона Гимсона почерк был эталонный. Идеальные буковки выстраивались в слова, как вымуштрованные солдаты в шеренги. Писал ручкой со стальным пером, и при этом ни одной помарки, не говоря уже о кляксах.