Мастера детектива. Выпуск 2

Теперь только до нее дошло, что ведь они с Иветой одни в доме.

– Я спрашиваю: почему? – повторила Ева.

– Ей–богу, мадам, – Ивета неожиданно заквохтала, как добродушнейшая душа, стремящаяся избегнуть ссоры; она даже глаза вытаращила и подперла бока здоровенными, как у борца, кулаками, – всем ведь надо поддерживать силы, как же иначе, мадам?

– Почему вы заперли дверь у меня перед носом в ту ночь, когда убили сэра Мориса Лоуза?

Вдруг стало слышно, как тикают часы.

– Мадам…?

– Вы прекрасно слышали, что я сказала.

– Я слышала. Но я не поняла вас, мадам.

– Что вы наговорили обо мне полиции? – спросила Ева. Сердце у нее сжалось, и кровь бросилась в лицо.

– Мадам…?

– Почему мой белый кружевной халат не вернулся из чистки?"

"– О мадам! Не знаю. Они иногда так долго держат вещи, верно ведь? Когда вам будет угодно поужинать?

Порыв Евы разбился о ее непроницаемость и разлетелся вдребезги, как одно из фарфоровых блюд сэра Мориса Лоуза.

– Я же вам сказала, я не собираюсь ужинать, – ответила Ева уже с лестницы.

– Может быть, принести бутерброды?

– Да, пожалуйста. И кофе.

– Хорошо, мадам. Вы сегодня еще будете выходить?

– Не знаю. Возможно.

И она побежала вверх по лестнице.

В спальне у нее шторы были спущены и горело бра. Ева закрыла дверь. Она задыхалась; в груди была странная пустота; колени у нее дрожали; кровь отхлынула от щек и стучала в висках. Она бросилась в кресло и старалась прийти в себя.

Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17.

В спальне не было часов. Ева проскользнула в холл, в комнату для гостей, и принесла оттуда часы. Часы тикали зловеще, как заведенная мина. Она поставила их на комод и пошла в ванную умыться. Когда она вернулась, на столике уже были изящно сервированы бутерброды и кофе. К бутербродам она не притронулась, но кофе немного выпила и потом принялась курить одну сигарету за другой, покуда стрелки часов ползли от половины девятого к девяти, к половине десятого и к десяти.

Однажды в Париже она присутствовала на суде, когда судили убийцу.

Тогда все это показалось ей чуждым, неприятным, но забавным. Но чумазому бедолаге, вцепившемуся грязными ногтями в скамью и не менее истошно оравшему на судей, это вовсе не казалось забавным.