Марь

Под ней разведут костер, в который шаман Митряй, камлая над усопшим, будет лить жир для окуривания и просить духов, чтобы тело и душа Ерёмы беспрепятственно оказались там, где им и положено быть после смерти.

Потом его отнесут в той же ладье на Черный ключ, на кладбище, опустят ладью в могилу, а потом зароют ее, поставив сверху гобчик – камень, который послужит надгробием. Ему бы, конечно, лучше, чтоб его на острове похоронили. Там вольготнее, чем в тайге, оттуда горизонт просматривается. А Ерёма всю жизнь любил всматриваться в горизонт – будто бы хотел разглядеть свое счастье.

Похоронят Ерёму, и будет он так лежать в одиночестве и тоске, потому как по обычаю его народа на кладбище у них просто так не ходят. Боятся люди покойников, потому и обходят такие места стороной. А что их бояться? – думает Ерёма. Живых надо бояться, а не мертвых.

Сколько он так пролежал в тяжких раздумьях, Ерёма не знает, только вдруг он услышал чьи-то шаги.

– Эй, Кешка!.. Живой, что ли? – наклонившись к Ерёме, спросил один из них. Ерёма не ответил. – Ну, что молчишь? Али подох уже?..

– Давай-ка, братва, поднимем его… – предлагает кто-то из бородачей, и в следующую секунду несколько молодых сильных рук приподняли его с земли и привалили спиной к старой шершавой лиственнице.

– Ну что, очухался, Кешка? – присел перед Ерёмой на корточки худой широкоскулый бородач, одетый в темную потрепанную овчину. Это был Грек.

Охотник покосился на него и нахмурился.

– Я не Кешка… я Ерёма… – негромко проговорил он.

Бородачи смеются.

– Да чего уж там – все вы Кешки узкоглазые! – издевается Грек.

И снова смех.

– Зачем стреляли в меня? – неожиданно прерывает их веселье Ерёма. – В человека нельзя стрелять…

– А это мы на всякий случай! – издевается уже другой бородатый – этакий ноздрястый леший с густыми черными бровями и взглядом бешеного пса.

– Во-во, на всякий случай… – осклабился Грек. – Правильно, Филин, говоришь… – не оборачиваясь на подельника, произнес он. – Ну что, волчара, укажешь нам дорогу к жилью? А то братва уже устала по тайге бродить, домашнего похавать желает. Как твоя баба – хорошо готовит?

Ерёма молчит. Его сильно тревожат слова бородача. Нет, он уже не за себя боится – за других.