Маникюр для покойника

Понимаете, Костя обделывал деликатнейшие дела, не всякий захочет афишировать свое знакомство с ним!

Я вздохнула: что же, здесь больше ничего не узнаю!

Юра протянул мне три бумажки.

– Возьмите.

– Не надо.

– Почему? Столько Костя брал за хранение. Вы честный человек, вернули деньги и должны быть вознаграждены… И потом, как думаете заниматься бизнесом? Оказывать услуги бесплатно?"

"Пришлось признать его правоту и принять доллары.

– Позвоните, пожалуйста, Филимоновой и представьте меня.

– С удовольствием, – ответил пианист и схватился за телефон.

Галина Антоновна очень настороженно произнесла:

– Алло.

– Должна передать вам книжечку, оставленную у Катукова.

– Только не везите домой, – испугалась вдруг женщина, – давайте встретимся в городе.

Мы договорились на два часа в кафе «Жар-птица».

Надевая в прихожей пальто, я словно невзначай спросила у Юры:

– Скажите, а вам Костя ничего на хранение не отдавал?

– Мне? – изумился пианист. – С чего бы?

Я пожала плечами:

– Вдруг попросил спрятать документики и фото…

– Нет, – покачал головой Соколов, – да и зачем ему меня просить? Наверное, были у Катукова более близкие люди…

Я двинулась к двери.

– Простите, – окликнул Юра, – у вас нет сестры?

– Нет, а что?

– Да вот, – замялся пианист, – со мной в консерватории училась девушка, Ефросинья Романова, удивительная красавица. Хрупкая, почти бестелесная. У нее делалось такое жалобное лицо, когда она усаживалась за арфу… Я был в нее влюблен, а подойти стеснялся. Знаете, толстый, неуклюжий – словом, совсем не Ромео… Два года вздыхал, а потом решил, что лучше по телефону… Позвонил, а трубку взяла ее маменька и устроила форменный допрос: кто, откуда, зачем… А в конце сообщила: дочь помолвлена и мне не следует мешаться под ногами.

Я натянула поглубже на брови шапочку и отступила к лестнице.

– Вы похожи на нее фотографически, – настаивал пианист, прищуриваясь.

– Бывает такое! – крикнула я и побежала вниз.

В метро стащила вязаный колпачок и уставилась в зеркальце. Бледная кожа, маловыразительные глазки и едва видные брови. Надо же, оказывается, эти торчащие во все стороны лохмы – изумительные локоны! Следом пришел запоздалый гнев.