Мандаринка на Новый Год (СИ)

А Любовь Станиславовна не только зла, но еще и дура.

Кольчевский демонстрирует изгибом брови свое удивление ее откровенностью. А Люба вдруг решается продолжить и спросить.

— Виталий Федорович, а вы знаете… как моя мама начала писать?

— Ты имеешь в виду обстоятельства ее перехода от амплуа «критик» к амплуа «писатель»?

— Да.

— В самых общих чертах. Верочка как-то обмолвилась, что у нее тогда был очень тяжелый период в жизни. Мы не настолько дружны с твоей мамой, чтобы она мне рассказывала детали, но у меня есть ощущение, что это связано с твоим отцом.

— Так и есть. Они расстались, и мама думала, что навсегда. Тогда она и начала писать. И это помогло ей пережить потерю дорогого человека — ну, она так думала.

Кольчевский смотрит на нее сквозь пар, поверх ярко-желтой чашки.

— Ты попробовала последовать этому рецепту?

Люба морщится.

— Да.

— И как?

— Дерьмо полное! Простите. Пробовала вести дневник — записки сумасшедшего. Стихи попробовала написать — корявое убожество. На прозу замахнулась — не лучше стихов.

— Ты к себе сурова. Давай, я посмотрю?

— Нет! Я в состоянии отличить качественный литературный текст от жалких графоманских потуг — меня этому пять лет учили!

— Ты не объективна, Люба.

— Еще как объективна! Правду говорят — природа на детях талантливых людей отдыхает. Нет у меня маминого таланта. Нет. И не проснулся.

— Что ж… — пожимает плечами шеф, — в тебе есть еще отцовы гены.

— Ой, там вообще глухо! — отмахивается Люба. — Думаете, папа не пробовал нас научить? Не, мы все трое — абсолютные бездари в плане фотодела.

— Ты слишком прямолинейно смотришь на вещи, Любушка.

— А именно?

— Твои родители — оба талантливые художники в широком смысле этого слова. Люди, умеющие видеть нечто настоящее и передавать это — неважно, какими средствами. В тебе это тоже есть.

— Не думаю.

— А я уверен.

— Ты умеешь что-то иное.

— Что именно?!

— Откуда я знаю? — усмехается Кольчевский. — Это твоя задача — выяснить, к чему у тебя лежит душа.

Слова Виталия Федоровича засели в голове крепко. Ей все равно надо было на что-то переключиться, о чем-то думать, чтобы не скатываться снова в сопливую жалость к самой себе. Как же так, ее, такую умную, красивую, чудесную — и не полюбили! Теперь она стала мудрее. Теперь она знает: любят, потому что любят. Без объяснений. Это просто или есть, или нет. И твои достоинства — мифические или настоящие, не решают здесь ничего.