Мандаринка на Новый Год (СИ)

Очень издалека! Снова целовал плечи, водил пальцами по рукам, по животу, легко щекотал ребра. Только вот ей было совсем не до смеха. И снова она, потерев терпение, сама сдвигает его руку в желаемое, да нет же, в требуемое положение! Что делать с левой рукой, он додумывает сам, и вот его огромные ладони накрывают ее неполный второй.

— Наконец-то… — выдыхает со стоном она.

— Кто-то торопится… — мурлычет провокационно он ей на ухо.

— Кто-то сейчас сдохнет! Если кого-то не начнут немедленно… — она выгибается, сильнее вжимаясь в его ладони.

— Не начнут что? Вот так? — пальцы его чуть сжимаются.

Ответить она может уже только стоном.

И снова он издевательски нетороплив. К тому моменту, когда его пальцы, вдоволь нарисовав всяческих причудливых фигур на идеальных полусферах, касаются ставших сверхчувствительными вершин, Любе кажется, что кровь ее реально кипит. И мозг кипит — это совершенно точно. Потому что она уже просто не понимает, что делает. Тело живет своей жизнью, повинуясь одному-единственному то ли инстинкту, то ли желанию.

Именно поэтому она снова своей рукой меняет дислокацию его ладони. Прижимает сверху плотнее его пальцы своими, немного приподнимает бедра. Она бы ему сказала еще что-то вроде: «Ну, давай!», но говорить уже просто не в состоянии. Однако то, какое все под его пальцами — влажное, горячее, упругое, яснее ясного говорит ему о том, чего она не может сказать словами. Пальцы его начинаются двигаться под фирменное хриплое: «Вот так… вот так…», прошептанное на ухо.

Если бы кто-то включил секундомер в этот момент, то бесстрастный прибор зафиксировал бы, что с момента первого движения пальцев Ника до того, как Любу накрыл мощнейший оргазм, прошло менее минуты.

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что на тот момент им было совершенно не до секундомера. Они был заняты другим.

В миг наивысшего наслаждения ее бедра сжались так сильно, что его отнюдь немаленькая ладонь оказалась свернутой между ними, словно лист бумаги в трубочку. Было больно, но эта была сладкая, правильная боль.

Он ни за чтобы не убрал сейчас свою руку оттуда. И даже потом, когда она расслабилась и обмякла на нем, ладони его так и остались — левая на ее груди, правая — там, между бедер. Не хотел убирать руки. Словно закрывал ото всех. Или метил. Что-то странное ворочалось в груди. Но черт с ними, с чувствами. Хочется же, смертельно!

Люба наконец-то шевельнулась, томно выдохнула, потерлась спиной о его грудь. Поясницу ей царапнула пряжка его ремня.