Малыш, который живет под крышей (СИ)

Как какой-то ненормальный извращенец терся своими бедрами о ее, тихо порыкивая от этого ощущения — как там, под одеждой, от его движений сдвигается крайняя плоть, обнажая чувствительную кожу головки, и как почти болезненно ею касаться тканитрусов и прижиматься к горячему женскому телу сквозь слои одежды.

И все равно — трется. Как гребанный извращенец. Потому что Кира выгибается под ним, подстраиваясь под его движения. И ответно трется об него. И с негромким шипением втягивает в себя его нижнюю губу, и прикусывает — слегка.

Освобождает одну руку, приподняться, между телами — как хорошо, что на ее пиджаке одна пуговица. Больше — вырвал бы на хрен! Гладкая ткань топика скользит вверх, наконец-то — не ткань, а кожа. Кожа… ее кожа. Большой палец ныряет под пояс брюк, гладит подвздошную косточку. Губы ее отпустить, чтобы языком обвести идеальную линию челюсти, острого подбородка.

И почувствовать, как ее ладони упираются ему в плечи.

— Нет.

Теперь из трех слов все три были матерные. Он уперся лбом в ее ключицу, сжал руки на талии.

— Кира, так нельзя… — собственный голос неузнаваем. — Нельзя в такие моменты говорить «нет»! Это запрещено организацией «Красный крест»! Я же сейчас сдохну. Прямо на тебе! Хочешь оказаться под трупом?

— Не хочу, — выдохнула она. — И на полу не хочу. Максим, пойдем в кровать, а?

— Твою ж мать, ханство бухарское! Кровать ей подавай! — он хрипло рассмеялся.

— На кровати. На диване. На столе. Где хочешь. Только давай быстрее!

Кира не успела ответить — ее за руку потащили. Оставалось надеяться, что в сторону кровати. Пан Максимилиан такой романтик.

— Раздевайся! — их микро-марш-бросок действительно привел к кровати.

Страсти какие. Кира пожала плечами. А потом спокойно сняла пиджак и аккуратно положила его на пуфик у стены.

— А ты сам собираешься заниматься этим в одежде?

Макс что-то прошипел сквозь зубы и принялся сражаться с пуговицами на рубашке. Вслепую — потому что оторвать взгляд от стоящей напротив девушки не мог. Свет — только из окна. Но ему казалось, что ее белый топ и даже кожа — светятся. Едва уловимым светом.