Клиника верности

 — Привет, Иван.

Анциферов удивился, что Яков Михайлович помнит, как его зовут: несколько раз они с Зоей навещали Розенберга в его загородном доме, но Иван почти не принимал участия в беседах старых друзей. Он купался, спал в гамаке и под руководством красивой молодой жены Розенберга таскал камни для альпийской горки.

Мужчины постояли молча, каждый думал о своем. Яков Михайлович замерз, стал подпрыгивать и шмыгать носом.

— Вы идите, а я тут еще побуду, — сказал Иван. — Снег смету.

— Не надо. Пусть будет.

Ваня кивнул.

— Яков Михайлович, давно хотел вас поблагодарить, что за могилой ухаживаете.

— Я? Прости, но я здесь первый раз…

— Но вы же платите кому-то за цветник и за все.

Розенберг покачал головой:

— Увы, нет. Не подумал как-то. Хотя и мог бы.

— Да нет, тут присмотр хороший. Наверное, родственницы какие-нибудь. Да и я ухаживаю.

Розенберг выбрался на дорожку и курил там, дожидаясь Ивана. Нежные белые розы, которые он положил на могилу, быстро исчезали под снегом, Ваня пристроил рядышком свои цветы, сожалея, что и их минут через пятнадцать не станет видно.

— Вот и повидались, — шепнул он, прикоснувшись к холодному камню, — не думай, я тебя помню.

Розенберг вовсю скакал на дорожке, размахивая руками.

— Ну и дубак! — воскликнул он. — Давно такого не помню.

Ваня рассеянно кивнул. Тропинка была слишком узкой для двоих, и они пошли гуськом. Замерзший Яков Михайлович почти бежал, отчего все время оступался в снег.

— Полные ботинки набрал, — пожаловался он возле машины. — Садись, Ванюша, подвезу. А то поехали ко мне.

— Что вы, Яков Михайлович! — Машина была шикарной, просто вызывающе роскошной, и Ваня оробел.

— Правда, поехали! Дианка у родителей, так что посидим вдвоем, как говорится, sans les dames [2]. Помянем Зоечку.

Розенберг почти насильно затолкал Ивана в машину.

— Мы уезжаем, — сказал он грустно, включая зажигание. — Отправляемся в Лондон работать. Так что я сейчас каждому человеку из прошлого рад.

Ване вдруг очень захотелось посидеть с этим симпатичным крепышом, послушать его рассказы о Зоиной молодой жизни…

Розенберг наполнил тяжелые низкие стаканы почти дополна.

— Господи, не прими за грех, прими за лечение, — сказал он, и, не чокаясь, мужчины выпили.