ЛВ 3 (СИ)

Только при этом от чего-то губы у него дрогнули, и на лице то аспида не разобрать ничего, но показалось мне, будто промелькнула у него улыбка горькая, до того горечи полная, что душу отравить способна.

«Хорошо, спасибо, — поблагодарила я. — А теперь вторую клятву дай. И эта клятва на крови быть должна».

Молча аспид из ножен кинжал достал, молча на меня воззрился.

«Поклянись, что никогда не позволишь убить себя», — прошептала я.

И если на этом черном лице можно было прочитать какую-либо эмоцию, то прочитала я ее сейчас, и это было удивление.

Глубокое, всеобъемлющее удивление на грани потрясения.

— Веся… — прошептал аспид.

«Поклянись! — потребовала я. — На крови!»

Замер аспид, затем задышал тяжело, и спросил ожесточенно:

— Это ты из-за слов, что я эфе сказал, так, Веся?

«И из-за них тоже, — правду ответила. — Клятва, Аедан, я жду твою клятву».

Но клятвы не было. Аспид на коленях стоял перед постелью моей, передо мной, на руки свои черные глядел, на кинжал вострый, на ладонь, что сейчас кинжалом изранить должен будет, и… и молчал.

Долго молчал. Слишком долго.

А затем тяжело, медленно, словно валуны громадные с натугой ворочая, произнес, на меня не глядя:

— Врата Смерти. Ты узнала о них, не так ли?

Отвечать не стал, лишь повторила требовательно:

«Аедан, дай мне клятву!»

Усмехнулся, а затем, резко вскинул голову, на меня поглядел так, словно действительно видит, да и произнес:"

"— Цена уничтожения врат Смерти — жизнь аспида. Ты узнала об этом. Не знаю как, не ведаю даже, и представить не могу каким образом, но ты узнала.

А еще ты, боюсь, очень многое узнала обо мне, и, кажется, поняла, что себя я убить готов, а вот у другого аспида жизнь отнимать не стану. И это так, Веся, я не стану. Никогда. Но и оставить врата Смерти я не могу, ведь рано или поздно печать будет сорвана и мертвые хлынут в этот мир, уничтожая его. Смогу ли я тогда остаться в стороне? Нет, Веся, я не смогу.

И убрав кинжал в ножны, он достал пузырек с серебром, почти не глядя вылил часть его в воду, затем, опустил в него белые лоскуты бинтов, обильно смочил, затем отжал, и поднявшись, пересел в изножье моей кровати, откинул одеяло, приподнял край сорочки, простонал, увидев мои израненные ноги, вздохнул тяжело, потянулся за мазью целебной, и обречено стал наносить ее на раны, полностью игнорируя меня.

Или не полностью.

— Ты не ведьма, ты поганка ядовитая! — прошипел взбешенно, но при этом очень бережно к каждой ранке прикасаясь.