Лунные драконы

За спиной послышался звук закрывающейся двери. Она не стала оборачиваться, прошла в комнату Сергея.

Кровать с измятым, перекрученным покрывалом заставила Полину покраснеть.

– Мы занимались, – Полянский вошел следом.

– Я понимаю, – она обошла кровать, присела на краешек стула. – Сергей, нам нужно поговорить...

Не получилось у них конструктивного разговора. Полина пыталась быть беспристрастной, хотела объяснить, что их общение больше не приносит никакой пользы, а Полянский лишь молчал, смотрел на нее со снисходительным превосходством и ухмылялся.

"Мальчишка... Не может простить, обижается, злится. Ей и самой не по себе из-за вранья. Ложь во спасение не перестает быть ложью. Но иначе никак: он ее ученик, она за него отвечает. И неважно, что она чувствует сейчас и что чувствовала тогда, когда собственными руками разбила его искреннее и невероятно хрупкое чувство. Она поступила правильно, хоть и жестоко. И сейчас поступает правильно...

– Я не хочу впустую тратить деньги твоего отца и свое личное время.

Он равнодушно пожал плечами:

– Отец в командировке. Его не будет еще как минимум шесть дней.

– Хорошо, – Полина встала, – тогда я поговорю с ним через неделю. А теперь мне нужно идти.

Он догнал ее уже у двери, поймал за рукав свитера, развернул к себе, сказал срывающимся от злости шепотом:

– Вам заплатили за месяц вперед. Вы не можете бросить все и уйти.

– Могу, Сережа, – она высвободила руку.

Когда за Полиной захлопнулась дверь, Сергей с тихим рычанием опустился на пол. Он хотел позлить ее, заставить ревновать. Он хотел сделать ей больно, чтобы она наконец поняла, как больно ему. Он не подумал, что она может вот так просто взять и уйти.

А она ушла. И последнее, что она запомнит, – это тот бред, который он нес про деньги.

* * *Впервые за полгода Полине захотелось домой. Она сбежала из Москвы, чтобы избавиться от ощущения несвободы. Полгода ей удавалось чувствовать себя условно независимой: от жизненных обстоятельств, от других людей. И вот все изменилось. Размеренная жизнь полетела кувырком. Вернулось почти забытое ощущение той самой несвободы, от которой она когда-то бежала.