Лунное молоко

А недавно прислала приглашение — позвала на открытие магазинчика-кафе.

Монах отговорился занятостью, и тогда позвонила Ника.

У них так и не случилось романа — его щенячья скороспелая влюблённость быстро угасла, не приведя ни к какому результату. Ника же вовсе не выказывала чувств — вскормленная нечистью, она всегда была сама по себе и, похоже, не нуждалась ни в каких отношениях.

Она первая заговорила про Марьяну — потребовала, чтобы Монах приехал к ним и объяснился."

"— Открытие кафе — отличный повод! Вам нужно определиться и что-то решить.

— Миша, ты слышишь меня? Марьяна страдает! Нужно что-то делать. Так нельзя!

— Ника, сколько мне повторять? Я не давал ей обещаний! Между нами ничего не было и не может быть!

— Марьяна влюблена. Ты должен…

— Решить её проблемы? Вот уж нет!

Не желая больше выслушивать её упрёки, Монах взорвался и быстро завершил разговор.

Вскоре после этого ему подкинули сложный заказ. И хотя дело было почти неосуществимое, он согласился, лишь бы сбежать подальше от всех, лишь бы его не донимали упрёками и звонками.

Личная жизнь у Монаха была бурная и в тоже время — никакая. Девушки всегда встречались прекрасные. Крутые девушки. Одна лучше другой. Но не успев загореться, он остывал — как-то разом, внезапно терял интерес. И становилось скучно. Брат Матвей даже шутил, что его сглазили, подруга Люська дразнила местечковым Казановой.

Монах не мог, да и не пытался объяснить эту свою особенность, просто свыкся с ней и перестал замечать.

Молния прочертила зигзаг, с противным шорохом втянулась в землю совсем рядом. Одна, вторая, третья — они взяли машину в кольцо, взрываясь по цепочке сияющим фейерверком.

— Доездился, придурок! — скрестив пальцы, Монах спешно забормотал защитное заклинание. Это было что-то типа считалочки, которой давным-давно научила Натэла. Память на рифмы у Монаха была никудышная, и он, конечно же, перепутал слова.

Молнии не унимались, подступали всё ближе да ближе, золотистыми стрелами целясь в стекло. Под пронзительный свист и грохот грома, рассыпались разноцветными искрами, и казалось, что этому не будет конца.

Монах пригнулся, зажал уши руками, но не смог заглушить звуки неистовой вакханалии. В глазах крутились красные пятна, и болью начал пульсировать шрам. В этот раз она проявилась позже, чем обычно, но оказалась не менее сильной.