Лозоходец

– Биться тоже до смерти придётся?

– Как скажет Андрей Ефимович, – развёл дед руками.

– Не буду, – нахмурился я, – крови на совести только не хватало.

– Подумай, – вкрадчиво промолвил старик, – этим людишкам всё равно где подыхать. В шахте или в драке. С тобой-то быстрее будет. Видал я, как ты ловко справился.

Мне претило становиться убийцей, но и шанс спасти от голодной смерти Пашку упускать не хотелось. Другого выхода я не видел. Той пайки, что мне давали, не хватало и на одного, делиться нечем. К тому же это возможность для побега.

– Если не до смерти и не калечить, то я соглашусь.

– Боюсь, так неинтересно ему будет, но спрошу. Ты, главное, сразу не побеждай, тяни, приёмчики какие, чтобы увлекательно было.

– Постараюсь, – буркнул я.

Затея мне совершенно не нравилась, но с неё мог выйти толк.

– Чего взамен хочешь? На заготовку дров? Или в столовую направить, если себя хорошо покажешь.

– Мне послабления не надо. Пусть пайку моим добавит. И бой не чаще одного раза в неделю.

– Твои кто?

– «Доходяги». Я покажу.

– Гордый, стал быть, – неодобрительно глянул Старый.

– Какой есть…

– Иди. Я тебя найду, – дед развернулся, сложив руки за спиной, привычка давнего «сидельца», и пошёл к бараку уголовников. Их и «политических» всегда селили в разных строениях, чтобы «блатные» не борзели и не обирали не приспособленных к лагерному быту интеллигентов.

Осмотревшись, не идёт ли кто из часовых, поспешил к бараку. И вовремя. Возле печки была возня, трое насели на Мишу, сдирая с него тулуп.

– Да что за день такой, – сказал я сам себе, – ну-ка, посторонись!

Пара чувствительных ударов и «экспроприаторы» отстали от моего соседа.

– Вы чего творите? Совсем оскотинились? – Я наклонился к Мише, подал руку, помогая подняться.

– Ты нас не стыди, – ответил один из троицы, патлатый тип, как волк из «Ну, погоди!», – кажный день мёрзнем и мёрзнем.

– Потому последнее отнять надо, чтобы он от мороза помер? – Я рефлекторно сжал кулаки и патлатый шарахнулся в сторону.

– Дадут ему казённое, – не унимался тип."

"– Вот сам казённое и поносишь… Кто посмеет чужое взять, отобрать или покрасть, сам лично зашибу, – я не стал повышать голос, гнев нашёл свой выход, клокоча в груди яростным пламенем, возможно, оттого каждое негромко произнесённое слово разнеслось по всему бараку, ударилось в тёмные углы, и было услышано всеми присутствующими.

Никто не посмел что-то вякнуть против. Все молчали.