Лозоходец

Мальчишка был до чрезвычайности худ, непонятно, как ещё умудрялся поспевать за нами. Даже через тулуп прощупывались торчащие кости.

– Ничего, – махнул он рукой, стараясь справиться с одышкой. Дышать здесь было тяжело, каждый вдох давался с трудом, – я уже привык. Нас с отцом отправили сюда, будто бы мы испортили казённое имущество. Да только враньё всё это, сосед наш позарился на коров, что у нас были, вот и написал донос. Хорошо хоть мамку с младшими не тронули. А всё одно, скотину со двора свели.

Как там мама теперь? – шмыгнул он носом.

– Не кисни, им всяко лучше, чем тебе.

Вечером, когда идти больше не было возможности, мы снова поставили лёгкие палатки, которые не защищали от холода, но хоть немного спасали от ветра. Мороз крепчал, конвоиры говорили, что скоро он опустится до минус пятидесяти, а пока нам везло с погодой.

Растопили печурку, что смастерил кто-то из железной бочки. Набрали снега и согрели воды, стараясь напиться кипятка, чтобы стало немного теплее.

Утоптали наст в палатке, от нашего тепла он будет таять всю ночь, а утром мы станем отдирать примёрзшую одежду. Глядя, как укладывается Пашка, я подошёл к нему и расправил широкий воротник тулупа:

– На нём спи.

– Я же в шапке, – возразил парнишка.

– Все в шапках, а поутру всё одно, волосы ото льда отдираем.

Пашку передёрнуло, видать, тоже пришлось с этим столкнуться. Он выпростал тулуп повыше и улёгся, натянув ушанку поглубже на голову.

Одно было легче. С нами больше не было детей.

Их страдания переживались сложнее, чем свои собственные. Непонимание в наивных глазах, отчаянная скорбь и мучения от голода. Малютки не знали, за что взрослые стали вдруг так жестоки. И почему им надо ехать куда-то далеко."

"Не было больше детских смертей и это хоть немного радовало.

Правда, с нами шло несколько женщин, осуждённых за проституцию. Вот такой пердимонокль. Секса не было, а охочие до него находились. К бабью, как называли их конвоиры, относились без привычного пиетета.

Никто не уступал лучшие места, не спешил с помощью. В этом суровом крае они были одними из нас – зека. Иные и здесь старались обаять мужиков и выторговать себе ночёвку потеплее. Но куда там. Холод заморозил все инстинкты, кроме одного – выжить.

К нам с Пашкой прибилась было такая. Высоченная, что та каланча, дородная бабища. Я с трудом представлял желающих её любви. Наверное, уж совсем отчаявшиеся невезучие ловеласы. Звали её Оксана.