Лозоходец

Белый хлеб, что пекли для работников лагеря, просто таял во рту, похрустывал на зубах. Румяные корочки сухариков были для меня краше поджаренной куриной и в тысячу раз вкуснее. Я хрумкал, тщательно пережёвывая каждый кусочек, и запивал бульоном. И был почти счастлив. Сытная еда приятной тяжестью легла в желудке, потянув за собой веки, которые закрывались, точно намазанные клеем. Устроившись поудобнее на кровати, я мгновенно заснул.

Ближе к вечеру меня разбудил Яков Арнольдович:

– Просыпайтесь, голубчик, Егор Иванович, пора ужинать.

Рабочий день окончен, и можно обсудить ваши планы. Маруся мне рассказала про мальчика.

– Мне стыдно просить вас об этом."

"– Оставьте, – махнул доктор пухлой рукой, – я здесь давно, а ведь по-настоящему не спас ни одной жизни. Наша больница – курам насмех. Ни препаратов необходимых, ни инструмента. Так, только подлатать кого. Если на моей совести будет пара отвоёванных у смерти жизней, то и самому можно отправляться на покой с чистой совестью. Но я загрузил вас сантиментами, – усмехнулся доктор, – что же касается мальчика.

Завтра он прикинется на лесоповале, что сломал руку или другое повредил. Его отправят ко мне, я сообщу о симуляции, и тогда его непременно закроют в карцер. А дальше по старой схеме. Только вот трупа мальчика у меня нет, а взрослого мужика за него не выдашь.

– А если устроить пожар? Ведь у вас даже сейчас недостача по трупам.

– Верно, – Яков Арнольдович призадумался, – а это отличная мысль! Чигуров думает, что уголовники будут мстить за Старого, всё спишут на них.

Только вот потом им придётся несладко.

– Вам их жаль?

– А вам? – Выжидающе посмотрел на меня доктор.

– Нет. Вы бы знали, сколько наших «пятьдесят восьмых» умерло из-за них. Отбирают обувь, одежду, еду. Сколько рук и ног вам довелось ампутировать после обморожений? А сколько замёрзло на руднике? Всё потому, что они решили, будто им всё дозволено. Мы, как можем, защищаемся, но это мало кого спасает. Моя жалость осталась там во льду рудника и в промёрзлом бараке.

– Не говорите так, – точно маленького пожурил меня врач, – жалость, одно из чувств, которое делает нас людьми.

Настоящими. Оставь вы её там, не просили бы за Пашку, а значит, не умерло в вас самое главное. После смены Фёдор Филиппович заглянет ко мне: мы обсудим вашу идею. Пока охрана отвлечётся на пожар, вас будет легче вывести. Только вот вещей для мальчонки у меня нет. Придётся снять с трупов что есть.

– Нам ли выбирать, – пожал я плечами, – им одежда без надобности.