Ловец

Хотя сегодня и праздник, но ловец сомневался, что такая леди, как Ангелина, в силу душевного порыва отпустила бы всю челядь, лишив себя тем самым привычного комфорта. И все же…

Двери встретили Тэда все так же угрюмо. Кольцо, совмещавшее функции ручки с колотушкой, и вовсе словно приросло к дереву, не желая подниматься. А львиная голова, которой и должно было ударять о латунную пластину, спустя пару секунд рыкнула на незваного гостя «проваливай».

Тэд показал магическому стражу неприличный жест, а потом и знак ловца, дополнив ритуальной фразой:

— Законом мирским и магическим, я, сын Оплота, приказываю.

Латунная звериная морда оказалась приличнее, чем воспитание некоторых ловцов, потому обиженно скривилась на фигуру из двух пальцев, а на фразу и вовсе замерла истуканом, но в дом все же пустила.

Тэд же, оказавшись внутри, лишь присвистнул про себя. Дубовые панели, ковры, мраморная лестница.

Он шел по дому тихо, ночным вором, лишь краем глаза отмечая изысканную мебель из темного дерева, позолоту, барельефы, резные двери и камины.

Будь он татем, давно бы его уже убили с дюжину раз. Но чародейские плетения не трогали ловца. И не потому, что над сынами Оплота простиралось покровительство закона. Просто сила ловцов была гораздо мощнее, чем любое из охранных плетений. Вот чары, которым уже не по одной сотне лет, и предпочли уснуть, когда рядом столь сильный маг: они за долгое время жизни стали не глупее мракобесов лабиринта.

Комната, в которой горел свет, была уже совсем близко, когда ухо Тэда уловило весьма интригующие, и главное, характерные звуки. Он усмехнулся и, подойдя ближе, чуть приоткрыл створку двери.

Плавающие в воздухе свечи освещали музыкальный зал. Клавесин — ветеран прошлого века — оказался слишком близко от распаленных любовников, которых страсть застала прямо за музицированием."

"В какой-то миг скамья с бархатной обивкой стала тесна для двоих, и комнату огласила какофония агонизирующих клавиш.

Зато становилось понятно отсутствие прислуги: леди не пожелала порочить свою репутацию пересудами челяди и выдала всем выходной под предлогом праздника.

Приспущенный лиф платья, каштановые кудри, разметавшиеся по плечам, тонкие, изящные черты лица, столь разительно похожие на до боли знакомые — мать Шенни, Ангелина, была из племени обольстительных красавиц, которые, как вино, с годами становятся лишь лучше.