Ло. Лётная школа

Оргазм накрыл меня одновременно с его громким стоном и горячими толчками спермы во рту. Я чуть не захлебнулась, позабыв дышать. Закашлялась, засмеялась и расплакалась.

— Запей, дурачок, — он притянул меня на грудь, усадил на колени и поднес ко рту бокал. Игристое вино. Холодное и сладкое.

Зубы стучали о край. Слезы катились по щекам. Я стала жуткой ревой с тех пор, как превратилась в парня. Да я за всю предыдущую жизнь столько воды не налила, как за эти суровые три месяца. Максим целовал тихонько в лоб.

Благодарно и нежно. От него ко мне шла бесконечная нежность, бездонная, в ней хотелось утонуть или уснуть. Он словно твердил беззвучно «люблю» или сглаз поцелуями снимал. Как тогда в клетке. Там тоже был рассвет, и Макс держал в руках и касался губами лба. Люблю? Я?

— Ну что, убедился? Эта подлая тварь подставит любую дыру, лишь бы ты трахал, — раздался знакомый голос. Охотник за моей несчастной башкой выступил из тайной щели в стене. Чертов замок! — А ты здорово его приручил, Кей! Снимаю шляпу.

Все-таки совать член в пасть людоеду — это надо смелость иметь. Я за свою жизнь не рискнул ни разу.

— Дед, уйди, — не размыкая рук, сказал барон. — как друга прошу, дай нам договорить.

— У тебя четверть часа и не забудь то, что обещал, — Отто Кей-Мерер прошел тяжелым шагом мимо нашей слепленной парочки в кресле.

— Что ты обещал? — я крепче обняла Максима за талию. Размазывала соленые слезы по горячей твердой груди. Плоские соски смешно задевали замученную кожу губ.

Хотелось еще.

— Порвать с тобой, — он отвернулся, — раз и навсегда.

Я пыталась найти его рот, но он не позволял, убирая лицо. Тогда я просто целовала его куда придется.

— Но ты ведь этого не сделаешь, правда? Ты ведь останешься со мной? И спасешь? Да? Макс, не молчи.

Он подставлял себя и молчал.

— Дай мне руку, — сказала я. Все. Хватит. Он знает, что я зверь. Пусть уж узнает последнее. — Дай.

Я взяла его ладонь и хотела прижать к себе в известном месте. Мечтала обойтись без слов.

Макс дернулся как от ожога. Сразу встал, уронил меня с колен на пол, отошел к окну. Руки скрестил на груди, отдаляясь.

— Я не могу, прости. Брезгую. Я понял. Я никогда не смогу относиться к тебе нормально. По-человечески. Ты пойми, дурачок, ничего не выйдет. Твое происхождение неприемлимо, позорно. Хомо верус — это некуда падать, это бесчестье, оскорбление моей семьи, — барон обхватил себя за плечи. Стоял спиной к свету, лица не разобрать.