Любовь без поцелуев (СИ)

Я-то в жизни ничем не болел, ну, может, пару раз, когда ухитрялся совсем несъедобной дряни нажраться, да когда пить учился, отходняк был страшный, и один раз кариес был (сложно найти что-то более мерзкое, чем бормашина), и то на молочном зубе. Мне военком так и сказал – вам, мол, молодой человек, в десант дорога, в наше время такое железное здоровье – большая редкость. Одно плохо – если порежусь, кровь потом идёт, хрен остановишь.

Сидеть на одном месте становилось невыносимо. Я покосился на Игоря – тот вроде уже развязался, зато одно из одеял натянул на голову.

На его тумбочке лежала тетрадь – одна из тех, в которых он пишет. Я видел, как блестит зацепленная колпачком за обложку ручка в свете фонаря. Осторожно взяв тетрадку, я подошёл к окну и открыл её на первой странице. И что там наш будущий Пушкин или Достоевский пишет?

«Я никому сюда лезть не разрешал, а особенно тебе, Комнин!»

Вот ведь хер на палочке! За такое ему полагается склеить листы или ещё что-нибудь, но не сегодня. Взяв ручку и встав так, чтобы свет фонаря попадал на первый лист, я нацарапал «А я никогда не спрашивал» и пролистал дальше.

Походу, это был художественный текст – я рассмотрел дефисы, которые ставят вроде перед прямой речью. И два имени. Алексей и Мария. Сколько я ни вспоминал, никого с такими именами не вспомнил. Наверно, Игорь их придумал. Рука уже потянулась написать пару слов из трёх букв, но потом, подумав, я закрыл тетрадку и положил обратно. В конце концов…

Мне сегодня семнадцать лет.

Семнадцать. Я крутил эту мысль в голове и так и эдак.

Мне сегодня семнадцать. Не восемнадцать, конечно, и всё-таки… Всё-таки…

Мне вспомнился день, когда я провожал Макса. Как я считал секунды до его отъезда и мечтал, чтобы в последний момент всё сорвалось. А сейчас наоборот – я смотрел в окно, пытаясь уловить хоть небольшое просветление неба, и минуты еле ползли.

А если он не сможет? А если не приедет? Мало ли, что может случиться… Или он передумает...

Сидеть в тёмной комнате уже не было никаких сил и смысла, и я вышел.

В коридорах ещё темно, только аварийные лампы светили кое-где, было тихо. До подъёма ещё где-то час. Я спать не хотел совершенно. Однажды я стал выяснять, сколько могу не спать. Прошли сутки, потом ещё часов двенадцать, а потом меня начало… Не то, чтобы глючить, а я как «на измене» был. То вокруг все врагами казались. То я как-то своё тело отдельно от себя ощущал. То вообще переставал понимать, что вокруг происходит, всё незнакомым становилось.