Японская война 1904. Книга пятая

— Мог уйти, а вместо это до последнего прикрывал мост, — Мелехов проследил за моим взглядом, он тоже все прекрасно понял. — Мы успели починить понтоны и закрепиться на этом берегу только благодаря ему. Сорок семь… Сорок семь минут он сдерживал японцев.

— Он выжил?

— Вот здесь они прорвались к японскому фестунгу, — Мелехов продолжал говорить. — Опять могли окопаться вокруг него, но… Зубцовский же понимал, что тогда их просто обойдут. Так что они просто набрали патронов, пулеметы, и снова вперед.

— Он выжил?

— Вот его машина, — Мелехов махнул водителю, чтобы тот притормозил, и я увидел в свете фонаря обугленный остов одного из наших броневиков. — Он называл его «Дедом», в честь своего… Тот воспитывал Зубцовского, когда отец погиб от лихоманки. Он же помог ему стать солдатом. И человеком. Как же обидно, ваше превосходительство, что на войне гибнут такие люди!

Мелехов закончил и замолчал. Я тоже ничего не говорил. Минута тишины, чтобы проститься с героем. И еще одна, чтобы Павел Анастасович успел прийти в себя.

* * *Сегодня 3 ноября, второй день сражения за Квантун. Всю ночь и все утро мы подтягивали железные дороги как можно ближе к японским укреплениям, заставляя их сжимать и сжимать кольцо обороны. К 11 часам дня я доехал до новой штабной позиции, которую подготовили на одной из сопок к северу от Дальнего.

Утренний туман, который сегодня выдался на удивление густым, начал спадать, и можно было увидеть, как метр за метром проступает панорама города-порта. Он походил на древнегреческий амфитеатр. Прибрежная низина, а вокруг — вырастающий все выше и выше город и холмы. Дальний лежал на южном берегу Талиенваньского залива. На западе, на входе в город, можно было разглядеть железнодорожную развязку, станцию и прямоугольник бывших казарм.

И, наконец, север — прибрежная линия.