Любимая учительница (СИ)

Надо было остыть, решить, кто будет с тобой…

— Вам решить?

Заявочки… Впрочем, а чего от них ждать, от собственников и властных засранцев? Да, много им еще предстоит понять…

— Ну… мы бы решили, и один просто устранился…

— Как далеко? — а вот это уже интересно.

То есть, они были готовы даже на разрыв дружбы? Не представляю, что это должны быть за эмоции.

— Ну… На какое-то время, пока не остынем. Дава бы к себе уехал. Я бы в Европу, давно зовут…

Я только головой покачала удрученно.

Натворила я дел…

Жили себе друзья-товарищи, весело и интересно, общались, дружили, баб своих многочисленных трахали, горя не знали… И тут на тебе, я появилась.

И, будь я обычной женщиной, девушкой, воспитанной на сказках про всяких там золушек, дюймовочек и прочей дребедени, то, может, и возгордилась бы. По крайней мере, точно стало бы лестно и приятно.

Но я такую парадигму даже и не знала.

И всегда мечтала о другом.

Жить спокойно и тихо, заниматься любимым делом. Если это дело еще и позволяет себя обеспечивать, то вообще, мечты реализовались. Не надо мне никаких душевных переживаний, встрясок, нервов. Не надо ухаживаний, острых эмоций, одуреолого крышесносного состояния влюбленности. Не надо. Было.

А теперь? Вот что теперь? Как мне теперь жить? Как мне возвращаться к своей обычной, привычной жизни, когда я уже знаю о себе… Такое? Знаю, что я такая? Знаю, что может быть… Так?"

"Когда сходишь с ума, когда по венам вместо крови лава огненная, когда умираешь даже не от прикосновения, а от взглядов этих, горячих, жадных, обещающих? Когда только рядом с ними, с этими бешеными парнями, тебе впервые, по-настоящему, спокойно, умиротворенно.

— А потом мы приехали и увидели тебя в том клубе… — Глеб провел пальцами по предплечью. Я подметила ощутимую дрожь, с которой твердые сухие подушечки путешествовали по моей коже, и поняла, что не у одной меня тут срывает крышу.

Мы опять, словно заново переживали этот самый первый, самый неожиданный, самый острый наш раз, когда снеслись полностью границы, отключились головы, осталась только тяга, одна на всех, не разделенная, а умноженная в три раза.