Лягушка под зонтом

Рыжая купилась на это? Зря. Она, видимо, не слышала, что коллекционеров называют сухими алкоголиками. Если он из них, то для рыжей он опасен, а ей – в самый раз. Если ее ребенок унаследует хороший художественный вкус – это благо.

Ольга, вспоминая себя в той поездке, готова был хохотать над... наивной дурочкой. Нет, никогда ни за что она не расскажет Наде про все это.

Но ее поставила на место музыка – фламенко. Страсть исходила от каждой ноты, от каждого такта, от каждого удара каблуком танцующих эту страсть, от поворота головы, от пляски черных локонов.

Она повернулась к своему соседу, увидела его обыденный, спокойный профиль, его коротковатый нос, похожий на полусгоревший фитиль лампы, которая стояла на столе.

Ее собственный огонь погас мгновенно. Да что она такое придумала снова? Нет, нет, он ей не нужен. Пускай рыжая берет его себе.

Когда она вернулась, бабушка огорошила Ольгу:

– Будем варить мыло.

Ольга помнит, как громко расхохоталась. То ли от радости, что все решилось само собой: она устала от частных уроков – подтягивать двоечников по немецкому, – то ли от самого звучания новости.

– Нам больше нечего варить? – спросила она, хотя догадалась, о чем речь.

Бабушка всю жизнь собирала коллекцию мыла. Точнее, продолжала собирать вслед за своей матерью. Предки бабушки были мыловары. Историю ее рода Ольга знала хорошо – прадед жил в Слободском, где издавна жили мыльники.

Прадед оставил записи, по которым можно судить об успехах мыловаров – они продавали много пудов, получали за них немало. Мыло варили всякое: экономичное, белое, простое яичное, желтое яичное. Штучное мраморное шло нарасхват.

– Ты услышала голос предков? – спросила Ольга, озадаченная решением Валентины Яковлевны.

– Хорошо, что уточнила. У нас ведь были особенные предки, – усмехнулась она. – Я рассказывала тебе о двоюродной сестрице нашего главного мыловара. В Угличе ее помнят до сих пор.

– Правда? – Ольга знала, что Леонтьева, сама богатая купчиха и одинокая женщина, потрясла город. Она оставила завещание не кому-нибудь, а своей собаке Серко. Но Серко был не дворняга, как думали, а наполовину волк.