Летний сад

А теперь Александр – не призрак – стоял на коленях над собственным сыном, такого же возраста, на такой же соломе, так же близкого к смерти, ни на что не надеявшегося, и говорил едва слышно:

– Энтони, это я. С тобой все будет в порядке. Я помогу тебе. Но вставай, потому что мы должны уходить прямо сейчас, если хотим спастись.

Энтони моргнул. Его взгляд был рассеянным, затуманенным. Он был сильно одурманен. Но все же слегка что-то осознавал, потому что произнес:

– Папа?

– Вставай, Энт.

Энтони задрожал всем телом:

– О боже… снова галлюцинации.

– Это не галлюцинация. Вставай.

Александр тоже дрожал. Ноги Энтони были скованы, его уцелевшая рука привязана к кольцу в стене. Александр перерезал веревку, и Энтони, лежа на боку, протянул руку и коснулся его совершенно реального лица. И застонал.

– О боже… нет, папа… Нет. Ты не понимаешь. Тебе надо поскорее убираться отсюда.

– Я понимаю, и мы уйдем вместе.

Александр пытался снять железные цепи с его ног.

– Я не могу двигаться, – сказал Энтони. – Ты же видишь, что они сделали со мной.

Что бы сказала сейчас Таня?

– Энтони, Энтони… – шептал Александр, прижимаясь лицом к голове сына, поднимая его с соломы, усаживая. – Ты ведь слышишь меня, сынок? Ты моя жизнь, ты – жизнь твоей матери. Ты всегда будешь для меня трехлетним малышом, играющим во дворе, обрезающим волосы, чтобы походить на меня, и ходившим, как я, и говорившим, как я, и сидевшим на моих коленях, и приносившим мне божьих коровок, дарящим мне радость и заставлявшим меня жить.

Энтони не шевелился.

Он смотрел на отца, его измученные глаза наполняли непонимание, растерянность, боль, а потом он отвернулся.

– Моя мать не сможет увидеть меня таким, – прошептал он.

– Твоя мать, – возразил Александр, – видела меня таким же в Заксенхаузене. Твоя мать заворачивала тело своей сестры в простыню и хоронила ее, выкопав голыми руками яму в снегу и льду. С твоей матерью все будет в порядке, обещаю. А теперь вставай.