Летний сад

Она предложила ему кое-что другое – «юм-юм» за один доллар. Он отказался. Она вернулась через несколько минут, подтолкнула к нему маленького, едва начавшего ходить ребенка и сказала:

– Моему малышу нужна еда. Почему ты не хочешь дать мне пиастров за юм-юм? Я должна кормить дитя.

Он дал ей двадцать американских пиастров и прогнал ее. Через пять минут она уже поднималась по лестнице к номерам с другим мужчиной, ведя за собой ребенка. Александр заказал еще порцию выпивки.

Он желал одного: чтобы кончился дождь.

Ночи тянулись долго.

"Александр ничего не контролировал, он наконец понял это. В противном случае он бы не выстукивал теперь дробь по оконному стеклу, не в силах разобраться в жизни сына и в своей собственной. Он отправил телеграмму Тане, сообщил, что добрался благополучно.

Казалось, рыдающие небеса спрашивают его: зачем ты приехал? Здесь плохо. Мы тебя не пропустим.

В темном номере отеля было слишком много времени для размышлений. Александр гадал, чувствует ли его Татьяна за три континента. Он не был один в этом номере… ну, не всегда. Он был один во многих местах – в холодных сырых камерах, в поездах, в дождливом лесу… Но он никогда не ощущал такого одиночества со времени заключения в Заксенхаузене.

После того они жили в отелях и мотелях, и в арендованных домах, и в домах на воде, и в передвижном доме, который они сохранили как музей, поставив на вершине холма, а теперь они жили в безупречном каменном доме, чистом и прохладном, где кровать была белой и широкой, и Татьяна всегда была рядом с ним.

Ладонь Александра лежала на влажном, холодном оконном стекле. Даже теперь, в Сайгоне, он не был один. Удивительное утешение всегда было рядом, даже во Вьетнаме, в двадцати тысячах миль от дома.

Он отправил ей телеграмму. «Жуткий дождь. Все еще в Сайгоне».

Миновали еще три дождливых дня.

Пришла телеграмма от нее: «Жарко и солнечно в ноябре.