Летний сад

Как-то она спросила: «Разве это не лучше, чем на твердой печи в Лазареве?» Александр понимал, что она ждет от него согласия, и так и ответил, но он не то имел в виду, и, хотя она хотела услышать «да», он знал, что она тоже подразумевала другое. Разве что-то могло сравниться с теми днями в Лазареве, когда они почти умирали, когда у них не было шампанского, или вина, или хлеба, или кровати, не было работы, или еды, или Энтони, или будущего, кроме стены и затемнения, – но они как-то умудрились прожить короткий месяц в высочайшем единении? Они были так изолированы, и в памяти они все еще оставались рядом с Уральскими горами, или в промерзшем Ленинграде, или в лесу под Лугой, где они лихорадочно сливались, обреченные, одинокие.

– Ты хочешь, чтобы я шептал тебе, – шепчет Александр в другую голубую ночь, пока голубую, но рассвет уже слишком близок.

Она лежит на спине, закинув руки за голову, ее золотые волосы пахнут земляничным шампунем. Он наклоняется над ней, наслаждаясь ее шоколадно-винным вкусом, целует ее приоткрытые губы, ее горло, ключицы, облизывает ее грудь, ее набухшие соски.

– Может, не просто шептал? – стонет она."

"Он передвигается ниже, с наслаждением прижимается лицом к ее животу, встает перед ней на колени; он медленно целует ее женскую плоть, прислушиваясь к ее тихим мольбам.

Его ладони на ее бедрах, так изысканно раскинутых, таких живых.

Она задыхается, цепляется за него, снова и снова вскрикивает.

«Я люблю тебя».

И Татьяна плачет.

– Ты знаешь это, ведь так? – шепчет Александр. – Я люблю тебя. Я ослеплен тобой, болен тобой. Я говорил тебе все это в ту первую ночь, когда просил тебя выйти за меня, и говорю это теперь.