Лестница в Эдем

А вот если ржавчина станет глубокой, сухой и оттереть ее будет невозможно, вот тогда да, действительно капут… И, смотри, сама будь осторожна! Чуть что – вызывай нас всех!

Ирка хотела спросить еще что-то, но подмосковная валькирия уже отвлеклась и, вспомнив о чем-то, радостно затараторила в трубку:

– Знаешь, чего мой-то учудил? Я попросила его поменять провод в настольной лампе! Он взял, отрезал провод от фена и поменял! Я ему говорю: а завтра, когда мне фен будет нужен, ты что, обратно от лампы его отрезать будешь? Нет, говорит, от тостера отрежу! Хоть бы его, дурака, кто-нибудь украл!

Ирка осторожно опустила трубку рядом с рычажками.

Наше обычное бытовое время делало то, что оно всегда делает, когда ему совсем уж нечего делать, а именно шло. То ускоряясь, то замедляясь, стрелки на круглых кухонных часах проглатывали часы и невкусно давились минутами.

Изредка в небольшое окно заглядывали солнечные лучи и с любопытством прыгали на постерах, разглядывая коротконогих серфингисток, на одноцветных купальниках которых бесцеремонный фломастер записал уже чьи-то телефоны и расписание зачетов.

Мало-помалу Ирка привыкала к питерской квартире валькирий. Привыкала к Багрову, по утрам имевшему гусарскую привычку с уханьем принимать ледяной душ. Привыкала к соседям – как к любителю спортивных велосипедов, ловкому, татуированному, похожему на цыгана парню, так и к хлопотливо-болтливой Инге Михайловне.

О своих чувствах к ней Матвей больше не заговаривал. Лишь однажды возник опасный момент, когда он затронул эту тему. Ирка напряглась, но оказалось, что можно было и не напрягаться.

Багров заметил на столе забытую с обеда колбасу, убрал ее в холодильник, захлопнул его и только потом уже продолжил говорить о любви.

– Вот она – иерархия ценностей! – сказала Ирка.

«Коммунальная жизнь» не так сильно угнетала валькирию-одиночку, как ей казалось вначале, хотя существовали, конечно, и минусы. С другой стороны, все зависит от того, как смотреть на неудобства: радостно или с ропотом.