Лазоревый грех

— Зачем ты это сделал, mom ami? Если бы ты повел себя как следует, мы уже сейчас были бы вместе, как нам следует быть.

Не знаю, понравилась ли мне такая уверенность Жан-Клода в моих действиях, но спорить, не солгав, я не могла, потому и не стала. Молчать в тряпочку — это для меня очень необычный ход.

Ашер остановился и сказал:

— Анита ощутила, что я питаюсь. Она знала, что я могу полностью подчинить себе ее разум. Она не сказала на это «нет». Она велела мне взять ее, кормиться от нее, и я так и сделал. Я сделал то, что она мне сказала, и она знала, как я это буду делать, потому что уже кормила меня до того.

Жан-Клод поднял лицо от ладоней, как утопающий за глотком воздуха.

— Я знаю, что Анита тебя кормила, когда ты умирал в Теннесси.

— Она меня спасла, — ответил Ашер. Он уже подошел к большой кровати с четырьмя столбами.

— Oui, она тебя спасла, но ты тогда не подчинял себе ее разум полностью, потому что я бы ощутил твое прикосновение к ее разуму и сердцу, а его тогда не было.

— Я попытался подчинить ее себе, потому что мне кажется, будто любой вампир, который берет у нее кровь, как-то подпадает под ее власть, ее влияние.

Моя ситуация не поменялась, но это я не могла оставить без ответа.

— Поверь мне, Ашер, это все не так. Меня кусали вампиры, они подчиняли меня себе.

Он посмотрел на меня своими невозможно светлыми глазами:

— Но когда это было? Я думаю, с тех пор твоя сила выросла существенно.

Мой взгляд скользил по его телу, отслеживая узор крови на этой бледной, чуть тронутой золотом коже.

— Есть у тебя такое чувство, что ты должен делать то, что я велю?

Он задумался, и я подавила порыв посмотреть на него, посмотреть, как он думает.

— Нет, — ответил он тихо.

Я медленно вдохнула и выдохнула, открыла глаза и чертовски сильно напряглась, чтобы смотреть только в лицо Ашеру, а не куда-нибудь еще.

— Видишь, значит, ты никак не в моей власти или что-нибудь в этом роде.

Он слегка наморщил лоб:

— Значит ли это, что ты в моей власти?

— Я не могу перестать на вас смотреть. Не могу перестать думать о том, что мы сделали, что еще могли бы сделать.

Он резко засмеялся, и этот смех я ощутила на коже как удар.

— Да как же ты можешь о нас не думать, когда мы перед тобой в таком виде?

— Какой ты скромный, — сказала я, прижимая руки к себе, будто их совсем уже больше девать было некуда.